Млечный Путь
Конкурсы


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Конкурс 3

    Реклама

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



        

Марина  Свобода

Машенька и медведи

     Лес был страшным. Огромные черно-зеленые елки кровожадно топырили корявые лапы. Иногда они вдруг расступались, но лишь для того, чтобы дать волю меньшим сородичам. Тогда скопище низкорослых елочных скелетов толпилось на свободном от матерых хищников пятачке и хищно тянуло к зазевавшимся грибникам тонкие сухие ветки. Под ногами вместо подобающего приличному лесу мха или, на худой конец, травы, стелилась бурая путаница прошлогоднего сена. Сморщенными бородавками торчали шляпки полусгнивших грибов. Повсюду валялись трухлявые коряги, покрытые отвратительными наростами. Пахло болотом, прелой травой и гнилью. Дополняли безрадостную картину полчища комаров, остервенело кидающихся на все живое и тяжелые свинцовые тучи, задевающие разбухшими утробами верхушки деревьев.
     Девочка шла, помахивая корзинкой, негромко напевая и отмахиваясь от комаров пучком веток. Ей не было страшно. Девочка выросла в деревне, стоящей под боком у елового леса. Едва научившись ходить, она бодро топала за старшими сестрами, собирающими хворост на краю зарослей. Потом и сама, путаясь подолом детского сарафанчика в цеплючих ветках, ходила осенью по грибы, летом за травами, зимой за дровами и шишками для самовара. Лес был родным и привычным, как старый покосившийся сарай с подслеповатым окошком, где всегда пахло навозом и шумно вздыхали в полутьме большие добрые телушки.
     Девочку звали Маша. Стоило неяркому осеннему солнышку заглянуть в затянутое рыбьей пленкой окно и пробежаться лучом по внутренностям тесной избы, как мать сунула девочке в руки круглое ивовое лукошко и вытолкала за дверь:
     - Иди-ка, лентяха, грибов хоть собери. Все бы на печи валяться. Зима скоро, кто тебя кормить станет?!
     Маленькие ноги, покрывшиеся гусиной кожей от холодной росы, неспешно зашагали со двора. Девочка давно привыкла к неласковой матери. И то сказать – она и матерью-то ее называла лишь для того, чтобы угодить отцу. На самом деле, Машина мама умерла три года назад. Пошла зимой в лес и пропала. Отец горевал недолго – в полгода сошелся с безмужней Акулиной. Та сперва бисером рассыпалась перед тремя осиротевшими девчонками, а уж как вошла в дом хозяйкой – разом свои порядки навела. Сестры вздохнуть не смели без разрешения мачехи, не то чтобы отцу пожаловаться. И знай себе пололи, стирали, готовили, обихаживали скотину. Акулина же лишь к приходу мужа бралась за ухват и начинала метать на стол полные горшки.
     Солнце потихоньку сползало к верхушкам деревьев, налетевший порыв холодного ветра заставил девочку зябко поежиться. Она задрала к небу бледное худое лицо и пробормотала:
     - Домой пора, вечеряет.
     С тоской заглянула в полупустую корзинку – опять мачеха будет волосы драть – и поплелась к дому. Ей не нужно было запоминать дорогу – девочку вел некий инстинкт, шестое чувство; как птицу, находящую место гнездовья или рыбу, идущую на нерест. Девочка просто знала, куда нужно идти.
     Сумерки сгустились настолько, что девочка ничего не видела дальше, чем на несколько шагов. Она остановилась и, нахмурившись, огляделась. Впервые за день ее легонько царапнуло беспокойство. Это еще не было тревогой или испугом, так – смутное ощущение неправильности происходящего. Внутренний голос говорил, что уже пора бы оказаться на краю леса, увидеть светящиеся желтым окошки избы и услышать заливистый лай деревенских собак. Но вокруг по-прежнему тянулась густая чащоба.
     Девочка прибавила шаг. Темнота становилась все гуще, босые ноги то и дело спотыкались об подворачивающиеся склизкие коряги, колючие еловые лапы в кровь исцарапали тонкие голые руки. Под ложечкой давно поселилось сосущее чувство голода, в синих глазах копились слезы.
     Вдруг тучи разошлись, и в хлынувшем на лес призрачном лунном свете перед девочкой оказалась большая поляна. Посередине стояла добротная рубленая изба. Крытая соломой крыша, тяжелая дверь из увесистых сосновых плашек, резные наличники на окнах. Девочка всхлипнула и с облегчением поспешила ко входу – люди, живущие в лесу, могли оказаться добрыми и приютить до утра. А уж при дневном свете она бы обязательно нашла дорогу к дому.
     На стук никто не откликнулся. Массивная дверь оказалась не заперта и бесшумно открылась, стоило детской руке потянуть за грубую деревянную ручку. Девочка осторожно просунула голову внутрь и сказала:
     - Поздорову, добрые люди. Приютите сироту. Заблудилась я…
     Она замолчала. В избе никого не было. Сквозь щели печной заслонки тускло отсвечивали красным прогорающие уголья, лунный свет квадратами расчерчивал дощатый пол. Пахло вкусно – теплом, дымом и едой. Девочка оглянулась на стоящую вокруг поляны ночную чащу. Вздохнула. И вошла в дом, аккуратно притворив за собой дверь. Низко поклонилась в красный угол. Подошла к столу, от уголька запалила лучину. По углам заплясали веселые тени.
     Девочка поставила лукошко на пол и осмотрелась. Посреди большой горницы стоял массивный стол, сколоченный из дубовых нетолстых бревнышек. Вокруг три стула разных размеров, на столе – миски с вкусно пахнущей похлебкой. Повернувшись, девочка озадаченно нахмурилась – что-то в избе было неправильно. В красном углу не было ликов святых! Пожала плечами. Усталость и голод были сильнее недоумения. Она вскарабкалась на самый высокий стул и, схватив лежащую рядом с большой миской ложку, зачерпнула похлебку. Скривилась – еда, похоже, прокисла.
     Девочка легла на живот – ноги не доставали до пола – и сползла со стула. Забралась на соседний, поменьше, и осторожно попробовала похлебку в средней миске. Вкус был ничуть не лучше. Перебравшись на самый маленький стульчик, оказавшийся ей впору, девочка уже безо всякой надежды зачерпнула из маленькой синенькой плошечки. Подержала густое варево на языке. И засмеялась от удовольствия – такую похлебку, бывало, готовила мама по осени, когда закрома ломились от припасов. Вскоре ложка уже скребла по дну опустевшей миски.
     Идущий от печки мягкий жар, приятно отяжелевший живот… Глаза девочки неудержимо слипались. Зевая и жмурясь, она вышла из-за стола и направилась в отделенную широкой занавеской вторую половину горницы.
     Там стояли три кровати – большая, средняя и маленькая. Громоздились мягкие пуховые подушки, манили теплые цветастые перины. Девочка с трудом забралась на ближайшую к ней огромную кровать и тут же, как в теплое болото, провалилась в пуховую мягкость. С трудом выбравшись из душных объятий, девочка подошла к кровати поменьше. Не забираясь, потрогала рукой ворох перин. Покачала головой и перешла к маленькой кроватке с резными спинками. Тут ей показалось уютнее всего. Она забралась под теплое одеяло и заснула, не успев опустить голову на подушку.
     Разбудил девочку пронзительный скрип половиц. Толстые доски жалобно визжали под тяжелыми шагами. Что-то загремело, упало и покатилось. Стукнула по столу миска. Раздался рев, от которого задрожали плотные ставни:
     - Кто-оу-у е-е-ел из мо-оу-ей мисс-с-ски!!!
     Отлетев, брякнула об стену деревянная плошка. Следом за диким звериным рыком раздался второй, потише. А затем тонкий жалобный скулеж:
     - Кто-о-оу съе-е-ел-л вс-е-еоу-у?!!
     Девочка, замирая от страха, выбралась из кроватки и на цыпочках подкралась к занавеске. Одним глазком глянула в щель. И тенью метнулась обратно, забилась под одеяло. Вокруг стола стояли три чудища – бурая свалявшаяся шерсть, вытянутые оскаленные морды, горящие красным огнем маленькие глазки. Волкодлаки!
     Про лесных страшилищ не раз сказывали старшие сестрицы. Оборотни крали скотину по ночам из хлевов, пугали коров так, что те переставали доиться. Могли и младенца из люльки скрасть, коли родители одного оставят. Однажды деревенское стадо вернулось вечером без пастушка. Мальчонку нашли через два дня, с разорванным горлом. Мужики, прихватив рогатины, ушли в лес. Вернулись ни с чем, а стадо с той поры пасли в другой стороне от деревни.
     Девочка прислушалась. Тоненький голосок все скулил, всплакивал и повизгивал. Толстый успокаивающе рычал неразборчиво, но страшно. Половицы заскрипели ближе. Девочка затаила дыхание. Вот уже совсем рядом. Опять раздался звериный рев:
     - Кто-о-оу… на кро-оу-ува-ати… Кто-оу-у?!!!
     Тяжелые шаги приблизились. Одеяло полетело в сторону, открывая взглядам чудовищ испуганно съежившегося ребенка.
     - Дер-р-ржи-и-и!!! Во-о-от она-а-а!!!
     Пискнув, девочка вылетела из объятий перины, испуганной мышкой шмыгнула между огромных волосатых лап и кинулась к двери. Сзади настигал громовой рык, смрадное дыхание щекотало затылок. Всем телом ударившись в дверь, девочка кубарем выкатилась на крыльцо и кинулась наутек. Она летела по ночному лесу, ничего не видя, не замечая хлещущих в лицо веток, сбитых о кочки ног и порванного платья.
     Силы кончились внезапно. Девочка упала, скорчилась, закрыла лицо руками. Минуты шли, а страшные когтистые лапы не начинали рвать худенькое, вздрагивающее тело на части. Осторожно раздвинув пальцы, девочка посмотрела вокруг. Темный лес был тих и спокоен. Вдалеке глухо ухнул филин, прошуршал в траве испуганный зверек… Оборотней не было.
     Девочка уронила дрожащие руки и тихо заплакала. Затем заползла под большую раскидистую елку, свернулась калачиком и задремала. Когда она открыла глаза, вокруг был день. Выбравшись из своего укрытия, девочка побрела туда, где должен был быть дом.
     На этот раз все оказалось правильно – уже через пару часов девочка учуяла запах дыма. Она прибавила шаг. И через десять минут стояла на краю леса. Совсем близко устало горбилась родная изба. Лениво замычала корове в хлеву, глухо гавкнул привязанный пес…
     Забыв о боли, девочка со всех ног кинулась во двор. Влетела в горницу, всем телом прижалась к вздрогнувшей мачехе и зарыдала:
     - Маменька… простите… заблудилась…
     - Явилась, лентяха! – оттолкнула прильнувшую фигурку Акулина. – И волки-то тебя не жрут, тьфу! А я-то уж понадеялась… Лукошко где, дуреха?! Потеряла? Вот я тебе сейчас!!! Убыток один от девки! За что мне мука пожизненная?!!!
     Сильная рука вцепилась в растрепанные светлые волосы. Девочка не сопротивлялась. Она плакала. От счастья.