Млечный Путь
Конкурсы


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Конкурс 3

    Реклама

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



        

Максим  Самохвалов

Гвоздик

     Наташка вытащила из планшета лист бумаги и села на кочку.
     – Осмотри сопло, а я сделаю наброски.
     Я подошел к ракете. Сопло было похоже на стаканчик для карандашей.
     Я поднес карманный дозиметр и увидел, как побежали цифры, сигнализируя о повышенной радиоактивности. Обычный фон около пятнадцати микрорентген, а здесь восемнадцать.
     – Немного повышено! – крикнул я.
     – Думаешь, ядерное топливо?
     Я ничего не думал.
     В скоплениях пыли всегда так. Ракета тут пятьдесят лет валяется. У меня даже фотография есть: молодой улыбающийся отец стоит возле ракеты, а рядом лукошко с грибами. Тогда это были еще другие грибы: белые, подберезовики, опята.
     – Не знаю, Наташа, какое было топливо.
     Я подошел и посмотрел, что она нарисовала.
     – А откуда ты знаешь, что там, внутри?
     У девушки дрогнули плечи, но она продолжила рисовать.
     Внутри ракеты ничего нет. Да и вообще это не ракета. Мне так дед говорил, дескать, определенного вида конструкция, широта такая-то, долгота такая-то, вероятно, не совсем ракета. Или вовсе не ракета. Тогда уже придумали сироп, но не поняли, зачем.
     – Все, закончила.
     – Данные радиометрического контроля будем заносить в таблицу?
     – Знаешь, Ваня... Ведь мы каждый день заносили, однако, цифры никогда не менялись.
     – Все равно надо. А после на собрание пойдем. Иначе, придется вечером толкаться.
     Наташка кивнула и поднялась с кочки.
    
     Возле сельсовета сидели люди, ожидая, когда придет унтер-грибовик. Это мы с Наташей так его называем. На самом деле, обычный лейтенант из райцентра.
     Мы сели на свободную лавочку.
     Напротив нас, на ржавом стенде с тонкими кривыми ножками висел плакат, на котором был изображен мужик с неприятным лицом. Он наступал ногой в кирзовом сапоге на беззащитный розовый гриб. Чуть ниже было написано: "Ликуд".
     Правящая партия "Ликуд"? Только где правящая? И главное, зачем?
     На соседней лавке разговаривали старушки:
     – Увидел валуй – так и волнушка рядом.
     – Никогда такого не слыхала. А вот время для сбора сейчас самое хорошее. Август!
     – С июля по октябрь волнушка растет, – подал голос косматый дед с лавки напротив. – Такой у нее сезон. Но в августе... В августе волнушка особая. Сочная.
     Пришел унтер-грибовик. В правой руке у него была папка с ведомостями, а в левой большой оранжевый термос.
     У дверей образовалась небольшая очередь.
     Пропускали по одному, привычная процедура: предъявляешь сезонный наряд, получаешь стаканчик, пьешь сироп под пристальным взглядом лейтенанта, расписываешься. Затем можно пройти в помещение и сесть на свободный стул. Сегодня сироп был невкусный, в райцентре опять экономят сахар.
     Наконец, все расселись по местам.
     Унтер-грибовик стал зачитывать наши фамилии по алфавиту. Полагалось встать и ответить, сколько и чего за сутки сделано.
     – Рябушкин!
     – Произведены замеры радиоактивности, – доложил я.
     – Замеры? – строго переспросил лейтенант.
     – Так точно, замеры. На объекте типа "ракета".
     – По грибам что?
     – Осуществлен сбор волнушек. Сырье сдано в приемку.
     – Сколько?
     – Пять семьсот.
     Унтер-грибовик кивнул. Пять кило – минимум.
     – Следующий.
     Каждый докладывал о своих успехах, но лейтенант помечал только выполнение нормы.
     Когда с опросом было покончено, унтер-грибовик встал, поправил ремень, вытянул из картонной папки лист бумаги, бегло ознакомился с содержимым, затем спрятал документ обратно.
     – Селяне! План по сбору вам известен, но качество волнушек оставляет желать лучшего. Нередки случаи сдачи червивого материала. Именно сдачи, а не естественной убыли в местах хранения. Если кто-то вредит, хотелось бы разобраться. Вы кого обманываете? Меня? Руководство райцентра?
     Я знал, кто сдает некачественные волнушки. И вскочил с места.
     – Фома сдает. Он сам хвастался, мол, быстрее наберу, скорее освобожусь. Я как-то в его корзину глянул, а там половина дряблых!
     Я повернулся и указал пальцем на коренастого колхозника с пропитым лицом, сидевшего у стены.
     – Это правда, Фома? – строго спросил лейтенант.
     – Правда, – прохрипел тот.
     – Завтра явишься в сельсовет к шести утра. С документами.
     – Есть.
     – Поработаешь на сортировочке.
     На сортировку свозили провинившихся селян. Знающие люди говорили, что оттуда возвращаются сами не свои. Могут воткнуть в собственную руку нож, или выпить керосин вместо чая. Слишком уже высока концентрация грибных паров в производственных помещениях.
    
     После собрания мы с Наташкой взяли по общественной корзине и отправились в лес.
     В первом же перелеске девушка прижала меня к березе и вцепилась в воротник.
     – Фома – псих!
     – Мне на его психику наплевать. Пусть честно трудится. Не рви рубашку. Давай лучше... Я обнял Наташку и стал тянуть к себе. Однако девушка ударила меня корзинкой по голове.
     – Ты за грибами или куда?
     – За грибами?
     – Я тут одно место знаю, наберем волнушек за час. А Фому ты правильно сдал, но вот не знаю...
     – Да пошел он...
     Набрали быстро. Сдав корзины в окошко приемки и продиктовав фамилии, мы разошлись по домам.
    
     Сестра Валя была дома, сидела на кухне, чистила картошку, и одновременно читала "Семейную биологию".
     – Оказывается, – без приветствий начала сестра, – еще двадцать лет назад страх являлся чувством, препятствующим образованию семей. Люди боялись не только финансовых тягот, но и друг друга. Стрессы в первый год семейной жизни носили хоть и скрытый, но разрушающий характер, который затем сказывался на здоровье малышей. Рождались депрессивные дети. И только с открытием уникальных свойств волнушек проблема была ликвидирована.
     – И что теперь? Замуж собралась?
     – Ничего. Вон, омлет на сковородке.
     Я сел за омлет, а когда съел его, спросил:
     – Скажи, ракета на Заклятом лугу, она откуда взялась?
     – Прилетела.
     – А откуда она прилетела?
     – Никто не знает, – вздохнула сестра. – Это давно было.
    
     В чем и дело, что давно. Строили, летали. А вот теперь почему-то "осуществляем замеры радиоактивности". Мне двадцать пять. Из них три года хожу с дозиметром вокруг поселка и замеряю излучение объектов невнятной природы. А Наташка зарисовывает, чертит схемы. Схемы того, чего нет. Все это знают, но никому нет дела. У каждого своя работа, зачастую не менее глупая.
     В восемь часов пришли взволнованные родители с вечернего собрания.
     – На прошлой неделе селом сдано пять тонн волнушек. Одна с гаком – червивая. Это что, все Фома гадил? – возмущалась мама.
     – Наверное, не только он. Да, Ваня? Или теперь уже Павлик?
     Отец подмигнул мне и ушел на кухню.
     Он там всегда пьет чай после работы. А мама ложится на кровать и отдыхает полчаса. А потом с Валей готовит ужин.
     За едой о проблемах села не говорили. Обсуждали тлю на яблонях и сгнивший угол угольного сарая.
     Я уже лег спать, когда мама подошла ко мне.
     – Вань, а Вань. Ты на улицу до утра не выходи, ладно? Что этот Фома? Темный человек.
     – Мам, да ты что?
     – А ничего. Не выходи.
     Я лежал и думал. Чем старше человек, тем меньше на него действует сироп. До тридцати пяти лет полагается пятьдесят миллилитров, после – семьдесят. Стаканчики даже цветом различаются. Белые и розовые. Каждый знает, какой ему брать.
     Унтер-грибовиков присылают из райцентра и каждые три месяца меняют, чтобы не было злоупотреблений. Я слышал, что сотрудникам контроля не нужен сироп. Им вшивают в мягкие ткани кассету из миниатюрных ампул, которые рассасываются по очереди. Одной такой кассеты хватает на три месяца. Затем сотрудников вызывают, заряжают заново, и выдают путевку на другое место службы.
     Под утро мне приснилась большая розовая волнушка. Она была похожа на атомный взрыв: расширяющаяся кверху ножка, завернутый пушистый край...
    
     На часах было семь. Пора на работу.
     Я зашел за Наташкой. Она долго не открывала, вышла заспанная.
     – Чего ты сонная? Сегодня нам к Дохлому ручью шагать, сапоги надень! И просыпайся, давай, просыпайся! Погляди, какое солнышко!
     Солнышко и вправду было хорошее, лучи от него расходились по всем сторонам, совсем как на плакате "Волнушка – национальный гриб России", где вместо светила была изображена волнушка и радующиеся люди: молодая мама с младенцем, загорелый отец, и старушка с граблями.
     – Угу. Сейчас.
     У Дохлого ручья валялся другой важный артефакт, за которым мы наблюдали. Обугленный шар диаметром полтора метра, а рядом откинутый люк. Внутри объекта ничего, голая сталь, но каждый раз Наташка зачем-то рисовала ложементы и стальную коробку с маленьким глобусом.
     В этом шаре к нам прилетел герой. Бабушка говорит, что он шел по размокшему берегу и махал руками. Затем приехали мотоциклисты, посадили героя в люльку и увезли в райцентр.
     Я пошел вокруг шара с дозиметром, а Наташка полезла внутрь с листом бумаги и карандашами. Здесь всегда двадцать один микрорентген. В наряде на работу написано следующее: "Производить замеры радиоактивности с целью фиксации неожиданного скачка". Получается, скачок может в любой момент произойти. Я не силен в физике, но даже мне непонятно, откуда может взяться этот самый скачок. Все уже отработало и заржавело.
     Я заглянул в люк. Наташка ничего не рисовала, а спала, свернувшись уютным калачиком на вогнутом днище. Что же, пусть поспит. До собрания еще время есть.
     Я сел на поваленную осину и от нечего делать пролистал Наташкин альбом. Рисовала она хорошо. Один и тот же объект в разных вариациях, где-то рукоятка новая приделана, где-то иллюминатор с занавесками. Интересно, кому она эти рисунки показывает? Впрочем, а кому я показываю данные дозиметрического контроля? Никому.
     Через час я разбудил девушку.
     – Вставай. Пошли сироп пить!
     – А данные в таблицу будем заносить?
     – Да пес с ними! Кому они нужны, если не изменяются. Вот будет скачок, тогда запишем.
     Мы быстро пошагали к селу.
    
     Вместо скучающих в ожидании людей, мы застали совсем другую картину. Перед сельсоветом стояла толпа, а чуть в стороне был припаркован милицейский "бобик".
     Протолкавшись вперед, мы увидели тело человека, накрытое окровавленной простыней.
     – Что случилось? – спросила Наташка у полного круглолицего мужика.
     – Фома лейтенанта убил. Из охотничьего ружья. Пришел в шесть утра и выстрелил.
     Я осторожно обернулся и увидел, как на меня косятся односельчане.
     Из дверей сельсовета вышел незнакомый человек в гражданской одежде.
     – Следователь из райцентра, – пояснил круглолицый.
     – А Фома где? – спросила Наташка.
     – Убежал. В леса подался. А за сиропом завтра придти велено. Двойную норму выдадут.
     Наташка схватила меня за руку и потащила из толпы.
     – Тебе спрятаться надо!
     – Наташ... Что с ним будет? С Фомой?
     – Поймают, посадят. Не это главное. Я всю ночь у твоего дома просидела. Боялась, что придет отомстить, а он, оказывается, унтера убил.
     Я даже головой помотал от удивления. Вот отчего Наташка такая сонная была!
     – Сидела всю ночь?
     – Сидела.
     – Не спала?
     – Нет. Фома уже был на сортировке. Пришел оттуда совсем никакой. Второй раз не захочет волнушки месить. Может, он и тебя убить решил? Пойдем ко мне, скорее! У нас дверь толстая.
     Мы сидели у Наташки на кухне, пили чай с сухариками, и слушали по радио какого-то писателя:
     – Душа нашего человека находится в волнушке: в мякоти шляпки, в стойкой трубчатой ножке, в рассыпанных по гудящей земле спорах. Радиоактивность вызывает в душах слабое свечение, которое можно наблюдать в безлунную ночь. Это свет будущего.
     – Наташка, – сказал я, – а ты знаешь, почему вышки сотовой связи красят в красно-белые цвета?
     – Не-а.
     – А ты подумай. Красный с белым. На шляпках волнушек тоже чередуются кольца: розовое – белое, розовое – белое.
     – Точно, Вань.
     – Мне один мужик рассказал, радиолюбитель. А другие говорят, что вышки с расчетом на грибы и строили. По всей России. Сотовые телефоны для отвода глаз были придуманы. Когда сеть охватила все леса, произошло то, что произошло.
     – А что произошло, Вань?
     – Да то, что волнушки сделали из нас роботов, Наташка. Вот ты, например, что рисуешь? А я что меряю? Зачем?
     – Так нужно.
     – А как нужно? Ну, хотя бы объяснили, зачем нам измерять радиацию. Только ты сама знаешь, наша работа всем по барабану. Сколько собрал грибов? Вот и весь вопрос. Можно ничего не измерять или цифры от балды вписывать.
     – Донесут, поедешь на сортировку.
     – А кто донесет? Вот ты спала сегодня, ничего не рисовала. И что? А волнушек из года в год все больше и больше. Три года назад норма была три кило в день. В этом – пять. Вышки что-то излучают, отчего грибы растут как бешеные. А мы собираем и едим. А зачем, почему? Кроме идиотских плакатов, никакого обоснования. Что такое "Ликуд"?
     – Liquid, дурачина. Жидкость из волнушек. Вывеску какой-то дебил после сортировки рисовал.
     – А не партия?
     – Бред какой-то несешь.
     – А почему тогда мобильники отменили?
     Наташка стала задумчиво наматывать на палец прядь волос.
     – К нам как-то Ильинична заходила. Попросила два стакана гречи. С моей бабушкой разговорилась. И вот услыхала я такое: если бы не волнушки, не было бы страны. И народа нашего не было бы. Волнушка, это спасение. Я сначала не поняла, а потом подумала, а ведь правда, Вань.
     – Почему спасение? От чего? От сотового излучения?
     – От страха. Чтобы не бояться. Чтобы любить по-настоящему, а не по этому вот сраному телефону. От всей души нашей, стало быть. А что мы ерундой занимаемся, так это временно, Вань. Надо делать свою работу, пусть она и кажется бессмысленной. Мы же не знаем, как она отзовется в будущем. Может, летать будем, как раньше! Самолеты, лодки, паровозы.
     В сенях затопали.
     – Мама пришла! – вскочила Наташка. – Пообедаешь с нами? Суп луковый, с картошкой. Рис вчерашний, вареный.
     – Не откажусь.
     – Тогда режь хлеб. Сейчас я тебе доску дам.
     Наташкина мама, пожилая грузная женщина с добродушным лицом, зашла на кухню.
     – Здравствуйте, молодые люди.
     – Здравствуйте, – вежливо ответил я.
     – А Фома-то, Фома? Слыхали?
     – Лейтенанта убил, – сказала Наташка. – Мы утром там были.
     – Убить-то убил, а вот и самого его прикончили. Полчаса назад. У реки сидел. Милицию увидал и кинулся вплавь, на другой берег. А милиция из автомата начала стрелять. Потонул вместе с пулею.
     Я почувствовал, будто изнутри меня начал разогреваться ядерный реактор. Кровь прилила к ушам, стало душно.
     Я отложил нож и встал.
     – Извините. Я пойду, Наташа.
     Я выбежал в сени, надел сапоги, и выскочил из дома. Внутри плескался сироп из волнушек. По моей вине Фома убил лейтенанта, а милиция – Фому.
     Гребаный Ликуд!
    
     Домой заходить не стал.
     Спустился к баньке, скинул крючок с двери, протиснулся внутрь. Пахло мылом и березовыми вениками.
     Я сел на лавку и обхватил голову руками. Не дано волнушке изменить суть человеческую. Слишком много в нас всего намешано. Простого и сложного, сложного и простого. Кольцами.
     Я опустился на бревенчатый пол и лег. Снизу, сквозь щели, тянуло студеным воздухом. И тут меня словно прорвало. Не знаю, что это было, от холодного потока или отчего-то другого, но у меня потекло сразу отовсюду. Из глаз, из носа, изо рта. Я перевалился на бок, сдавил голову руками и прижал колени к подбородку.
    
     Мне захотелось скорчиться еще сильнее, чтобы лопнул позвоночник, чтобы колени оказались на месте макушки, чтобы они выдавили из головы разум. Волнушки. Они сделали меня роботом-терминатором. И мы все тут друг друга скоро поубиваем.
     На прошлой неделе отец выводил из организма радионуклиды и где-то здесь спрятал бутылку с водкой.
     Я пошарил под полоком. Так и есть. Тряпка, а под ней сосуд. И стаканчики там же, да не простые, из-под сиропа. Один розовый, а другой белый. Я знал, что папа никогда бы не украл служебную посуду, возможно, он дружил с тем самым лейтенантом, которого я замочил руками Фомы.
     Опять меня согнуло от омерзения. Чтобы я еще хоть раз был честным! Чтобы им быть – надо силу воли иметь. А не можешь справиться – ври. И я буду врать. Я не буду больше ничего мерить, я буду выдумывать цифры. И пусть меня отправят на сортировку. Чем служить этим грибам.
     По привычке выбрал белый стакан. Налил до самых краев, выпил, и сразу наполнил еще. До полного нуля! Чтобы, значит, дряблый мозг. Сдайте, пожалуйста, на переработку!
     На голодный желудок меня развезло как старую волнушку под сапогом тракториста. Я совершенно обалдел и тупо разглядывал печное жерло. Туда бы залезть, спрятаться, и там жить. Чтобы никто больше меня не трогал.
    
     И тут кто-то яростно распахнул дверь.
     На пороге стояла Наташка и тяжело дышала. В руках – корзина. Я сообразил, что она, как всегда после обеда, ходила с мамой за волнушками.
     – Когда ты убежал, я подумала, что тебе надо побыть одному. А потом испугалась, что ты это, ну...
     Наташка перевела взгляд на балку, где висели веники.
     Я глянул туда же, и меня чуть не вырвало.
     – Вань, прекрати! Ты импульсивный, вперед выскочил. Я сама бы Фому заложила. Козел он, если честно. Знаешь, почему его на сортировку в первый раз послали?
     – Неважно. Это Ликуд все делает. Роботы. Мы – роботы.
     – Дурачок ты, Вань. Сироп для другого нужен. Мы ведь не просто так его пьем.
     – А ради чего?
     – Ради любви ко всему, что нас окружает.
     Наташка села рядом со мной на пол, а рядом поставила корзину.
     – Понимаешь, Вань, вся история нашей страны, это большая полосатая волнушка. Мы нашли в себе силы, чтобы осознать это. Сделать выводы. Стать, наконец...
     – Грибами! – выкрикнул я.
     – Перестань, Ваня. Ну, какими еще грибами?
     – Волнушками. Чтобы вот так сидеть в бане, жрать водку и возить сопли по полу. А они будут жить и радоваться. Станут гуманоидами с розовой кожей. А через некоторое время нас закопают в грядки. На кладбищах.
     Я выхватил из корзины большую красивую волнушку, откусил от шляпки бело-розовый кусок, и мстительно проглотил его. Затем опять наполнил стаканчик водкой, хватил, и отполз в угол.
    
     Очнулся утром, когда из маленького оконца вовсю светило солнце. Под головой у меня лежала настоящая подушка. Я вспомнил вчерашний день и отвернулся к стенке. Но спать не хотелось. Хотелось есть.
     Я поднялся и вышел из бани. Наташки нигде не было.
     Дома сидела Варя и читала "Семейную биологию".
     – У себя не ночевал, водку пил, омлет на сковородке, – сухо констатировала сестра.
     Я съел омлет и посмотрел на часы. На работу надо. Замерять. Я попил воды прямо из ведра и засобирался. Как-то же надо жить, прежде чем предпринимать революционные меры и ехать на сортировку. Вот голова перестанет болеть, и подумаю, как быть дальше.
     Наташка уже сидела возле ракеты и рисовала.
     – Это ты подушку приволокла? – спросил я.
     – Я.
     – Замерять не буду. Немного повышено. Я это уже головой чувствую.
     – Вот, глянь, – сказала Наташка и повернула ко мне планшет.
     Я вздрогнул, так как узнал себя. Возле ракеты. В руках у меня была корзинка с грибами. Совсем как на той фотографии с отцом. Только грибы были волнушками. А у отца – белые, подберезовики.
     Я подумал, что во времена отцов были свои волнушки, только они разнообразнее маскировались. Возможно, тогда еще нельзя было высовываться, скрытно подготавливали почву для атакующих формирований из числа розово-белых убийц и послушно ложились на сковородки.
     Мне не хотелось обижать Наташку.
     – Красиво. Ты хорошая художница. А не как этот, который "Ликуд" на плакате написал.
     – Это я написала, – сказала Наташка, и отвернулась.
     Я обалдело посмотрел на девушку.
     – Как это? Ты же сказала, что дебил после сортировки.
     – Я и была на сортировке. Потом долго мучилась, прежде чем английский взялась изучать. Он мне помог восстановить нервные клетки.
     – А ты не врешь?
     – Нет.
     – Ты была на сортировке?
     – Да.
     – Докажи.
     Наташка отогнула ухо. Я подбежал и уставился в нужную точку. Обычно всем, кто посетил сортировку, ставили татуировку в виде маленького фиолетового грибочка за ухом. Два раза побывал – два гриба. Ну, а когда три – тогда уже ухо отрубали, чтобы все видели, какой ты урод.
     Однако я ничего не увидел. Но услышал Наташкин смех. Она схватила меня за шею и повалила на траву.
     – Я пошутила, дурачок. Скажи мне, почему тебя все время волнует какая-то фигня? Кто кого убил, если это сделал не ты? Кто и зачем построил вышки? Отменил телефоны? Кто и зачем делает сироп? Зачем измерять радиацию? Думаешь, в другом мире не будет ничего глупого или непонятного? Но даже если ты полетишь на Луну, то среди всех ровных кратеров будет один кривой. Или наоборот, они все там будут кривые, а один ровный. Ты перестанешь жить, будешь пить водку, и биться головой об стену непонимания? Может быть, стоит как-то проще?
    
     Я лежал, и мне нечего было ответить. Точнее, если бы я сначала замерял радиацию, а потом пил сироп, если бы все шло как обычно, я нашелся, что сказать. Но смена обстановки, неожиданная близость, бьющиеся в голове сосуды от вчерашнего алкоголя – все это как-то изменило восприятие. Мне хотелось вот так лежать и не думать о каких-то там кратерах. И уж в любом случае, мне не хотелось на сортировку. Не потому, что там плохой воздух, а потому, что мне было бы плохо без семьи, без Наташки, без привычного образа жизни.
     Однако я сказал:
     – Ты вот предлагаешь ползать, а не летать, да?
     – А тебе не нравится вот сейчас ползать со мной по траве?
     – Нравится.
     – Значит, ты хочешь ползать, но боишься себе в этом признаться? Хочешь, чтобы тебя называли летчиком в то время, когда еще не построены летательные аппараты? Или сразу космонавтом? Или как ты вчера кричал – роботом?
     – Раньше-то летали.
     – И сейчас летают. Только мало пока. Топлива нет.
     – Я слышал такие речи от унтер-грибовика. Мол, главное, что у нас остались волнушки.
     – Я же говорила вчера, что волнушки всегда у нас были и будут. А ты кусал их сырыми и ругался. А ведь волнушки, это любовь. Ко всему, что есть вокруг.
     - А к тому, чего уже нету?
     – Если ты считаешь, что тебе дорого прошлое, почему бы его не любить?
     – А я люблю.
     – Тогда чем недоволен? У тебя все есть.
     – Это ты психологическую пропаганду ведешь. Промываешь мозги. Пользуешься тем, что я плохо учился и не выработал гибкость мышления.
     – Если ты говоришь про гибкость мышления, значит, ты достаточно умен, чтобы противостоять мне. Ты хочешь этого?
     – Тебе – не хочу. А ты хочешь?
     Наташка не ответила и мы, сцепившись посильнее, закатились в самые лопухи.
     Слишком много в нас всего намешано. Простого и сложного, сложного и простого. Кольцами, как на волнушке.
     А посередине – гвоздик.