Млечный Путь
Конкурсы


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Конкурс 3

    Реклама

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



ремонт дизельного двс качественно       Психологи и психотерапевты Киев на сайте http://maleta.kiev.ua.  

Владислав  Кураш

Посмотри смерти в глаза

     Когда человек говорит: «Я сделал всё,
     что мог», он просто недооценивает себя.
     Марлен Дитрих
    


     Месть. Часть Первая.
    
    
     Если воскресным июльским вечером вы надумаете совершить прогулку по вечернему Лиссабону, я вам настоятельно рекомендую заглянуть на про-спект Республики. Там, немного в стороне от дороги, в глубине небольшого те-нистого сквера, вы увидите Кампу Пыкену, старинную арену для боя быков. С давних пор на этой арене мужественные матадоры в беспощадных ристалищах с дикими быками доказывали свою отвагу, демонстрируя при этом виртуозную ловкость и умение обращаться с плащом и шпагой. Но быков больше не убива-ют и матадоры редко теперь выходят на арену, чтобы блеснуть перед публикой своим кровавым мастерством. И, тем не менее, бой быков, туррада, как его на-зывают португальцы, и в наши дни не утратил своей феноменальной популяр-ности.
     Вот и сейчас, чем-то похожая на древнеримский цирк, освещённая яркой иллюминацией, арена Кампу Пыкену до отказа наполнена людьми, пришедши-ми посмотреть на жестокое средневековое зрелище. До начала спектакля оста-ются считанные минуты и, если вы любите острые ощущения и не боитесь вида крови, тогда поспешите купить в кассе билет и занять своё место на трибунах. И я уверяю вас, вы не пожалеете. Вы станете свидетелем красивой и трагиче-ской феерии, настолько впечатляющей и реальной, что вы ещё долго будете вспоминать и думать о ней.
     Но это всего лишь спектакль, разыгранный перед вами профессиональ-ными актерами, и всё в нём не настоящее. И даже трагедия заранее продумана и спланирована, и вы знаете наперёд, чем все закончится, и с нетерпением ждёте развязки.
     А вот настоящую трагедию, когда сердце надрывается от боли и душа терзается безысходностью, вам не покажут на открытой арене. Впрочем, если вы желаете стать свидетелем настоящей трагедии, вам достаточно заглянуть перед самым началом спектакля в уборную матадоров. Там вы увидите Эмилио Сантуша, самого знаменитого фуркаду Португалии. В данный момент он гото-вится к преступлению. Да, вы не ослышались, к преступлению. Но об этом чуть позже. А сейчас несколько слов о нём.
     Эмилио ещё очень молод, он на удивление хорошо сложен и ему нет рав-ных в его ремесле. В свои юные годы он уже испробовал всё. И богатство, и славу, и любовь многих женщин. Но горечь разочарования ему не доводилось ещё вкушать.
     И вот сегодня он испил эту чашу сполна. Сегодня он узнал, что его жена изменяет ему с его лучшим другом Мануэлем Фырейру.
     Они расписались совсем недавно. Она была простой девушкой, и он по-любил её за её красоту и непосредственность. Он полюбил её всем сердцем, по-тому что она была не такая, как все, потому что она была самая лучшая и самая удивительная.
     И вот сегодня он узнал, что она обманывала его, чуть ли не с первого дня, и, что он нужен был ей только ради денег и славы. И мир вдруг перевернулся. Жизнь потеряла смысл и интерес. На всё вокруг опустилась серая паутина без-различия. Лишь только сердце внутри надрывается от скорби и невыносимой боли и душа ревёт, как смертельно раненый бык.
     В уборной никого больше нет. Все давно уже ушли готовиться к торжест-венному выходу. Он остался один и в душе его полыхает пожар. Он мрачен, как ночь, и, кажется, нет предела его чёрной злобе и ненависти.
     Сегодня его опозорили на весь свет. И только кровью можно смыть этот позор. Ужасные мысли пульсируют в его воспалённом мозгу. Он готовит страшную и кровавую месть. Но вот подают сигнал к выходу. Он быстро встаёт и уходит.
     На арену он выйдет, как всегда, свежий и бодрый. Лишь небольшое вол-нение будет немного выдавать его. Но никто этого не заметит, и трибуны встретят его радостным рёвом и громом рукоплесканий. Твёрдой и уверенной походкой, слегка пританцовывая, он спокойно направится к утыканному пёст-рыми бандерильями, разъярённому быку, так, словно перед ним не взрослый трёхлетний бык, весом в шестьсот килограммов, способный растоптать его в одну секунду, а беспомощный младенец. Эмилио снова собран и сконцентри-рован, и готов к решающему броску.
     Бык заметит его и повернёт в его сторону голову с огромными, как два меча, одетыми в кожаные чехлы рогами и, не спеша, вращая мутными от боли зрачками и роняя срывающуюся с губ кровавую пену, медленно направится к нему, незаметно переходя на бешеный галоп. И в этот момент, вместо того, чтобы спасать свою жизнь бегством, легко оттолкнувшись от земли, Эмилио бросится навстречу быку. И, словно стальная пружина, в молниеносном прыж-ке на мгновенье повиснет в воздухе и стремительно обрушится прямо быку на голову, опустившись точно между рогами. Руки сами сожмутся в стальные тис-ки, обхватывая рога и голову. Сзади навалятся его товарищи фуркаду, тяже-стью своих тел сдерживая напор обезумевшего от неожиданности быка. Ещё мгновение и обессилевший бык, потеряв надежду сбросить фуркаду, тяжело дыша, словно вкопанный, остановится посреди арены. И в этот момент при-тихшие в напряжённом ожидании зрители взорвутся радостными овациями.
     Вот он, счастливый миг торжества и триумфа. В этот миг, ощущая мощ-ный энергетический импульс многих сотен людей, забываешь обо всём на свете и видишь лишь колышущиеся в свете прожекторов трибуны и себя, выросшего на две головы в глазах зрителей и в своих собственных, и всё становится просто и ясно, и мгновенно исчезают все проблемы, не оставляя и следа сожаления о безвозвратных утратах.
     Улучив удобный момент, Эмилио спрыгнет с быка и, наслаждаясь плода-ми своего триумфа, победоносно подняв вверх руки, слегка ковыряя носком жёлтый вытоптанный песок, с демонстративной улыбкой пройдёт вдоль три-бун. К его ногам будут лететь букеты цветов и шёлковые платки с вышитыми вензелями влюблённых в него дам. Если б вы знали, как много это для него зна-чит. Признание и слава стали его жизненной необходимостью. И, не дай Бог, ему утратить их. Лучше об этом и не думать.
     А после спектакля мрачные мысли снова овладеют им и кулаки сожмутся в бессильной ярости, и он снова станет чернее ночи. Он знает, что его жена сейчас у Мануэля. И, если он хочет застать их с поличным, ему нужно спешить, не теряя ни минуты. Он снимет со стены антикварный корсиканский кинжал, подаренный ему в прошлом году президентом, сунет его в карман, сядет в свой серебристый «джип» и поедет к Мануэлю домой.
     В свое время Мануэль тоже участвовал в бое быков. Он был отличным кавалейру, но для того, чтобы стать самым лучшим ему всегда чего-то не хва-тало. Поэтому он и завидовал Эмилио и не скрывал своей зависти, считая себя непревзойдённым наездником, достойным не меньшей славы и почёта и неза-служенно обойдённым. Из-за этого он и бросил турраду.
     И теперь понятно, почему именно он стал любовником жены Эмилио. Это месть. За украденную славу и сломанную судьбу. Месть более удачливому и везучему человеку только за то, что тот сумел добиться того, чего он не смог.
     И, когда Эмилио это поймет, обида и возмущение окончательно помутят его и без того воспаленный рассудок и он с силой сожмет руль и надавит на пе-даль акселератора, набирая всё большие обороты.
     Он с наслаждением будет думать о том, как ворвётся к Мануэлю домой и застанет их там полуголыми. Как они будут придумывать что-то и городить всякую чепуху в своё оправдание. А потом на коленях будут молить о проще-нии. А он будет упиваться их слезами и низостью, и своей властью над ними. А потом достанет кинжал и будет их резать, как свиней на бойне, как быков после туррады. Обезумев от боли, они будут метаться по дому, хватаясь окровавлен-ными руками за стены и шторы, в предсмертной агонии ища спасения и не на-ходя его нигде. И, наконец, стихнут и останутся лежать в луже крови с переко-шенными от ужаса и предсмертных мук лицами.
     И Эмилио станет не по себе от представленной только что сцены. И он поймёт, что не сможет этого сделать так бесчувственно и хладнокровно, как бы ему хотелось.
     Сколько раз он смотрел смерти в глаза и без страха бросал вызов судьбе. И всегда выходил из борьбы победителем. Он был уверен в себе и считал себя способным на самый решительный поступок. А теперь, когда пришло время со-вершить такой поступок, он струсил и никак не может пересилить себя.
     Страх ледяной волной пробежит по спине и он взглотнет пересохшим горлом. А, может, немного выпить для храбрости? Конечно же, как он раньше об этом не подумал. Это же самое лучшее средство в подобных случаях.
     Он посмотрит на часы. У него есть еще немного времени и он успеет. Резко крутнув рулем, он свернет в ближайший переулок и, петляя по узким из-вилистым улицам города, поедет в русский ресторан к своей старой приятель-нице Амалии.
     Когда-то у них был очень бурный роман и он даже собирался сделать ей предложение. Но чувства перегорели так же быстро, как и зажглись, и они ос-тались просто добрыми приятелями, блестящий фуркаду, чье имя у каждого на языке, и первая красавица Лиссабона, пленявшая своей красотой и президентов, и монархов.
     Они давно уже не виделись и он вспомнит о ней совершенно случайно, и поймёт, что она самый подходящий человек для подобного рода дел.
     Он войдёт в ресторан через чёрный ход, чтобы никто его не видел, и в ук-ромном кабинете при свете оплывших свеч вдруг неожиданно для себя напьёт-ся и тут же раскиснет, и никуда больше не поедет, и весь вечер в пьяном бреду будет плакаться Амалии на свою неверную жену и несчастную долю.
     А Амалия, женщина достаточно опытная в подобных вопросах, быстро смекнёт, в чем тут дело, и будет по-матерински жалеть его и утешать, и давать дельные советы, и, между прочим, подливать вина, незаметно спаивая его. А, когда он вспомнит, что ему нужно ехать, будет уже совсем поздно и Амалия станет уговаривать его остаться, и он не сможет ей отказать. И они ещё долго будут сидеть в полумраке укромного кабинета, и будут пить до тех пор, пока у Эмилио не поплывет всё перед глазами.
     А утром он проснётся у Амалии дома, увидит рядом спящую Амалию и схватится за голову. Он с трудом начнёт припоминать события вчерашнего ве-чера и с горечью признается сам себе, что никогда не сможет совершить того, что задумал. Он возненавидит себя за слабость и малодушие и сам себе станет противен.
     И ему будет стыдно, и захочется побыстрее сбежать оттуда. Он тихо со-берётся, так, чтобы, ни дай Бог, не разбудить Амалию, сядет в свой серебри-стый «джип» и поедет на океан.
     Целый день он будет бродить по пустынным песчаным пляжам с высоки-ми скалистыми мысами, выступающими далеко в океан, уютными бухтами и глубокими зияющими гротами. А вечером поедет к Амалии и попросится по-жить у неё некоторое время.
     А потом будет громкий и скандальный бракоразводный процесс. Жена обвинит его в супружеской измене и суд, почему-то, будет на её стороне. И Эмилио будет готов на что угодно, лишь бы побыстрее все закончилось и оста-вили его в покое.
     А ещё через два года, во время одного из выступлений, он случайно осту-пится и бык раздробит ему тазобедренный сустав, повредив при этом сухожи-лие, и ему придется бросить турраду.
     Он вынужден будет оставить свои дорогие апартаменты на площади Рыс-тарадорыш и перебраться в небольшую квартирку на окраине. Привыкшая к шикарной жизни Амалия уйдёт от него к богатому судовладельцу и уедет с ним в Штаты. А он на сэкономленные деньги откроет небольшую табачную лавку неподалеку от Кайш Содре и сам будет в ней торговать. И постепенно его имя забудется, и через пару лет никто уже не будет вспоминать о нём. И он смирит-ся со своей судьбой, и будет жить тихой и спокойной жизнью.
     И иногда, тёплым июльским вечером, можно будет увидеть его прогули-вающимся по проспекту Республики и издалека любующимся огнями Кампу Пыкену. Правда, за последнее время он сильно изменится и поэтому вряд ли кто сможет узнать его.
     Но все это будет чуть позже. А пока до выхода остаются считанные ми-нуты и он сидит в уборной матадоров, и готовится к преступлению, готовится к страшной кровавой мести, и даже не подозревает о том, что ему уготовано судьбой.
    
    
     Посмотри смерти в глаза. Часть Вторая.
    
     Из воспоминаний моего деда.
    
    
     Первые дни войны были самыми страшными. Под сокрушительными ударами фашистов фронт отодвигался в глубь страны. Уже к августу был сдан Смоленск и попытки вернуть его, и начавшееся на Западном фронте наступле-ние на Ельню не имели никакого успеха.
     Южнее Смоленска немцы окружили часть наших войск и взяли в плен около сорока тысяч человек. Ещё южнее велось наступление на войска Брян-ского фронта, оборонявшие подступы к Гомелю и Мозырю, служившим плац-дармом для наступления на Киев, вокруг которого уже начинал создаваться мешок.
     На стыке Юго-Западного и Южного фронтов немцы прорвались к Киро-вограду и Первомайску и двинулись к Днепру между Днепропетровском и За-порожьем, взяв при этом в кольцо Николаев и Херсон.
     12-ая армия, в состав которой входил наш стрелковый корпус, пыталась остановить этот прорыв, отрезав клин наступающих танковых войск противни-ка, но в ходе неравных боёв вынуждена была отступать на юго-восток.
     Мы отступали с тяжёлыми арьергардными боями и большими потерями. Против нас были брошены лучшие танковые и пехотные дивизии врага. Вокруг горела родная земля, а мы в клубах пыли под палящим августовским солнцем и под смертоносным градом свинца пятились назад, пытаясь вырваться из окру-жения.
     Одновременным наступлением с севера и юга фашисты стремились, во что бы то ни стало, завершить окружение, чтобы очистить дорогу для дальней-шего наступления 1-ой танковой группы на юго-восток и отрезать остальные армии Южного фронта.
     2-го августа в районе Умани мы были окончательно окружены и взяты в Уманский котел. Фашисты давили нас со всех сторон. Истощённые непрерыв-ными боями, избавляясь от ненужного транспорта и имущества, без снарядов и артиллерии, при подавляющем превосходстве противника, мы безнадёжно про-рывались на юго-восток, тем самым создавая щит для всего Южного фронта.
     Южный фронт продолжал отходить на новые оборонительные рубежи. Он был в не менее плачевном положении, чем мы, и сам нуждался в немедлен-ном пополнении и укреплении.
     Помощи ждать было неоткуда, поэтому мы дрались не на жизнь, а на смерть, уставшие и отупевшие от боли и крови, от бессонницы и бесконечных боёв.
     Дух смерти витал в воздухе, подавляя и угнетая всех вокруг. Мы оставля-ли погибших товарищей, разорванных осколками снарядов или сгоревших за-живо в танке, прямо на поле боя, без погребения и молитвы. Командиры гнали нас, как стадо быков на убой, на танки противника, прокладывая нашими тела-ми путь к выходу из окружения. С ужасом в сердце мы поднимались в атаку и с облегчением припадали к земле, слушая, как свистят над головой осколки и пу-ли.
     Армия таяла на глазах, нас оставалось все меньше и меньше. От этого становилось жутко и мы понимали, что всех нас ждёт одна участь. Но мы, всё равно, продолжали драться, с яростью и остервенением, огрызаясь, как ранен-ный зверь, из последних сил, до последнего снаряда, до последнего патрона.
     Я всматривался в обречённо-безнадёжные лица товарищей, серые и уг-рюмые; я видел в их глазах панический страх, охвативший всю армию( вернее то, что от неё осталось ), как змея, заползающий в сердца и сознание и отрав-ляющий душу смертельным ядом; я чувствовал, как этот страх проникает в ме-ня, и всеми силами, как мог, пытался сопротивляться этому.
     Паника убивала армию изнутри: многие стрелялись, многие сдавались в плен. Сдавались целыми группами, потому что никто не хотел умирать, все хо-тели жить и пытались остаться в живых любой ценой, даже ценой предательст-ва. Да, были и такие, которые переходили на сторону врага.
     Но были и такие, которые личным бесстрашием показывали пример храбрости и мужества, укрепляя нас и вдохновляя на самопожертвование. Правда, таких были единицы, и они гибли первыми, потому что во всём хотели быть первыми. И не важно, кем они были, офицерами или рядовыми,- они были настоящими героями и не боялись смотреть смерти в глаза. Они навеки оста-нутся в нашей памяти.
     Никогда не забуду корреспондента газеты Южного фронта “Во славу Ро-дины” Григория Смирнова. Он был прикомандирован к нашему штабу незадол-го до окружения. Среднего роста, самой заурядной наружности, русый, корот-костриженный, в выгоревшей пилотке, в гимнастёрке рядового с нашивками старшины, в растоптанных кирзачах, точно таких, как и у большинства из нас, с револьвером системы Наган калибра 7.62 на боку и фотокамерой “Репортёр” – вот его краткий портрет.
     Камера у него была знатная, 1937 года выпуска, разработанная в КБ ГОМЗа под руководством Андраника Иоанисиани специально для профессио-нальной съёмки. Таких камер было выпущено чуть менее тысячи на весь Со-ветский Союз. Он очень гордился ею и не расставался с ней ни на миг.
     На первый взгляд, он был самым обыкновенным человеком, ничего вы-дающегося. Если бы вы встретили его до войны, где-нибудь на Крещатике, то, наверняка, прошли бы мимо, не обратив никакого внимания. Но на войне всё по-другому. Не даром ведь говорят, что человек полностью раскрывается толь-ко в экстремальных обстоятельствах.
     Казалось, он наслаждался войной. С камерой и револьвером, точно с пе-ром и шпагой, он всегда был в самой гуще событий, на передней линии, под шквальным огнем, в пылу всех жарких сражений. Я ни разу не видел, чтобы он кланялся снарядам и пулям или обнимался с землей, или отсиживался где-нибудь за линией обстрела. Его прямо тянуло туда, где рвались снаряды и лил-ся свинцовый дождь. Рядом десятками гибли товарищи, а его, точно заговорён-ного, не брали ни осколки, ни пули.
     Как-то во время одной из передышек между атаками я увидел его с кни-гой в руках и не смог удержаться от разговора.
     - Что читаете?- спросил я, присаживаясь рядом с ним на стерню.
     Он оторвался от чтения, внимательно посмотрел на меня и молча протя-нул мне книгу.
     - Хемингуэй, “По ком звонит колокол”,- ответил он мне.
     Я взял книгу, рассмотрел новенькую обложку, раскрыл её и стал перелис-тывать страницы.
     - Эта книга о гражданской войне в Испании,- пояснил он.
     Первое, что бросилось мне в глаза,- книга была на английском языке.
     - Вам нравятся книги о войне?- снова спросил я.
     - Я был в Испании с самого начала Республики и до её падения.
     - Вы воевали в Испании?
     - Да, сначала в Интернациональных бригадах, а потом в 14-ом корпусе, кото-рым командовал Доминго Унгрия. В Испании я и познакомился с Хемингуэем. Он мне эту книгу и прислал. Обратили внимание, на развороте дарственная надпись?
     - Вы знакомы с Хемингуэем?- не поверил я своим ушам и раскрыл разворот книги. Там и в самом деле была дарственная надпись Хемингуэя.
     - Конечно,- сказал он так, словно говорил о чём-то незначительном.- Он спас мне жизнь на Арагонском фронте.
     - Расскажите, как это было. Ужасно интересно.
     - А что тут рассказывать?- пожал он плечами.- Наши батальоны были взяты в кольцо фашистами, а мне с товарищем удалось выскользнуть из окружения. Мы вынуждены были спасаться вплавь через реку Эбро. И если бы не Хемин-гуэй на своём репортёрском автомобиле, наверняка бы попали в лапы фаши-стов. Таких храбрых людей я еще не встречал.
     - Вам тоже храбрости не занимать.
     - Это сейчас я не боюсь ни смерти, ни пули, а тогда мне было очень страшно. После финляндской войны пули меня не берут и смерть меня сторонится.
     - Вы воевали и в финляндскую?- не переставал удивляться я своему собеседни-ку.
     - Там меня здорово изрешетило. Пол года по госпиталям провалялся. Нам бы таких главкомов, как барон Маннергейм. Не драпали бы сейчас.
     Не всякий мог позволить себе подобные фривольности. Я невольно по-ёжился и оглянулся.
     - У вас отличная фотокамера,- сказал я.
     - Это моя гордость,- с любовью похлопал он по кожаному футляру, в котором хранилась камера.- Я её на Бессарабском рынке у одного жида на швейцарские часы выменял. После госпиталя меня ведь списали в запас. И я, не долго думая, фотокорреспондентом стал. Очень интересное занятие, признаюсь я вам. А у меня, оказывается ещё и талант. Вот меня и пригласили во фронтовую газету. Хотите, я вас на память щёлкну?
     Он вынул из футляра свою новенькую, оклеенную кожей, фотокамеру и выдвинул объектив.
     - Когда выйдем из окружения, я вам карточку напечатаю. Чуть выше голову, улыбнитесь, готово.
     Раздался металлический щелчок шторного затвора, чем-то похожий на щелчок спускового крючка.
     - Я ведь с первого дня просился на фронт,- рассказывал он, пряча фотокамеру в футляр.- Спасибо, что корреспондентом взяли. Хоть какая-то польза от меня будет. Я фашистов ещё с Испании лютой ненавистью ненавижу, и смерти не боюсь, потому она меня стороной и обходит. Главное, смело смотреть ей в гла-за и она не тронет. Когда я в госпитале с обморожениями и ранениями лежал, врачи думали, что я не выживу. Тогда-то ко мне смерть и пришла. Наверное, хотела забрать меня. А я сразу понял, что это смерть, и так мне захотелось жить, и так я возненавидел её, и со всею ненавистью, на какую только был спо-собен, посмотрел в её черные бездонные глаза. И она не выдержала моего взгляда, и взвизгнула, как сирена, и отвернулась, и исчезла, и больше не появ-лялась никогда. Так что запомните, если когда-нибудь встретите смерть, смело смотрите ей в глаза, и она отступит от вас. И не бойтесь её, она смелых сама боится.
     Этот разговор был 3-го августа перед очередной попыткой форсировать реку Синюху. А через два дня, 6-го августа, во время неудавшегося штурма Но-во-Архангельского Григорий Смирнов подорвался на мине. Все, что от него ос-талось,- это несколько обгоревших страничек из книги, которую подарил ему Хемингуэй.
     Не думаю, что в самую последнюю минуту он испугался смерти. Просто смерть обманула его, переиграла, как на рулетке. Такое часто случается. В по-следствии я в этом убеждался ни раз. Да, смерть переиграла его, но не победи-ла. Я уверен, он не дрожал перед смертью от страха.
     10-го августа командование нашей армии приняло вынужденное решение о капитуляции. Потом был плен, побег, военный трибунал, штрафбат, Курская дуга, освобождение Европы, Берлин и победа.
     После победы думал, начнётся новая жизнь. Но в сорок седьмом году по доносу моего лучшего друга меня укатали на восемь лет в лагеря, а потом дали семнадцать лет поселений без права переписки. И только в пятьдесят шестом году, во времена Хрущевской оттепели, меня реабилитировали и я, наконец, вернулся домой.
     Не раз мне доводилось смотреть смерти в глаза. Не раз смерть играла со мной в рулетку. Не раз мне выпадало зеро, и я был на последней грани.
     Я ни о чем не жалею. Я научился сражаться за жизнь. Не потому, что так люблю её, а потому, что я сам хозяин своей жизни, я человек, а не безвольная пешка.
     И ты тоже хозяин своей жизни. Не бойся. Посмотри смерти в глаза.