Млечный Путь
Конкурсы


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин


    FAQ

    ЖЖ

    Конкурс 3

    Реклама

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



   анкеты индивидуалок спб      

Ира  Кадин

ПОСЛЕДНЕЕ СОЛНЦЕ БАТ-ЯМА

    
     Каким коротким стал день.... Только семь часов вечера, а темнота уже ломится в чуть приоткрытое окошко, требует: «Иди спать». Сама иди. Обнаглела. Всего пару месяцев назад в это время твоего духу здесь не было - солнце только-только начинало оставлять завоёванные позиции...
     Он никогда не садился спиной к закату. Два, изогнутых змейкой сиденья скамейки на смотровой площадке, делили общую ребристую спинку. Одна сторона скамейки, обращённая к морю, под вечер почти всегда пустовала. На другой, более тенистой, теснилась публика, в основном пенсионеры. Народ глазел на как-то вдруг выросший из набережной роскошно круглый высотный дом, ахал, восхищаясь облицованным белым мрамором холлом с гигантским окном- витриной. Он поначалу тоже выбирал теневую сторону, но в коллективных обсуждениях не участвовал, просто сидел с закрытыми глазами, слушал музыку из крошечного плейера, чуть покачивая головой, наверное в такт. А как только солнце, отгородившись от неба чётким контуром, начинало спускаться, пересаживался. И собака тоже пересаживалась. С ним всегда была собака «диванной» расцветки – на белом фоне крупные пятна. Чёрные и коричневые. И Он, и собака не мигая, следили как тяжелеющий с каждой минутой диск превращается в полукруг, потом – в бугорок, потом – в кнопку. Яркая кнопка на гигантской, уже потемневшей поверхности моря казалось особенно маленькой и неуместной. Потом и она исчезала, будто кто-то сверху надавливал. Он время от времени оборачивался назад, шикал на болтающих старушек. Так в театре серьёзный зритель осаждает шумного соседа, мешающего смотреть представление. Старушки недоумённо пожимали плечами, но голос понижали. Собака назад не оборачивалась - боялась упустить момент. Наверное, надеялась, что когда-нибудь солнце, промахнувшись, упадёт поближе, и можно будет ухватить эту нагло-красную тарелку и помчаться с ней по набережной... Третьим завсегдатаем «морской» стороны был фотограф – огромный, лысый дядька с пышными «запорожскими» усами. Он всегда выбирал середину скамейки, но долго не сидел - поминутно вскакивал, бросался к установленному рядом штативу, шёлкал затвором, снова садился – и снова вскакивал, чтобы сделать ещё один снимок. Справа от запорожца-фотографа, на самом краю скамейки было моё место.
     Если бы летом по Бат-Яму проводились экскурсии, гиды наверняка включали бы меня в обязательную программу: «Справа от вас круглосуточно плавает женщина в розовой панамке. Плавает она так уже десятки лет, не пропуская ни одного дня. А на что живёт, и когда успевает готовить мужу и детям – непонятно». Гиды, как всегда, преувеличивают. Во-первых, мой головной убор на панамку не тянет – верх давно сгнил, остался только розовый козырёк. Но новую шляпу я себе не покупаю – иначе спасатели перестанут узнавать и орать в рупор: «Как дела, Иринча, слава Богу хорошо ?» Дела у меня не слишком слава-Богу-хорошо, но не будешь же кричать о своих проблемах всему пляжному населению. Поэтому я просто машу рукой – всё, мол, просто замечательно. Конечно, я не плаваю круглосуточно. Всего по нескольку часов. Но – дважды в день. Потому что невозможно упустить утреннее море - простроченное солнечными лучами, прозрачное до слёз. А вечером, ну вечером закат.
     Когда-то я прочитала про крысу, которой вживили в мозг электроды. Её научили нажимать на рычаг, электроды посылали импульс куда надо – и крыса получала свой полноценный женский оргазм. Даже без всяких там прелюдий. Очень быстро несчастная умерла от голода. Не могла от своего рычага оторваться. В отношении моря я напоминаю себе такую крысу. Правда, поесть я, чаще всего, успеваю, но книги, друзей и прочие культурные ценности откладываю до зимы. Жалко что нельзя перенести на зиму кормление домашних. Поэтому приходится вставать в пять утра, утешаясь «ещё четыре месяца – и отосплюсь».
     Этим летом Бат-Ям был особенный. По всей набережной установили огромные, в человеческий рост, скульптурные маски. Скульптуры прекрасно вписались в облик улицы, будто стояли здесь всегда. Были они вылиты из одной формы, но все совершенно разные. Строй открывала мертвенно-бледная, страдающая анемией маска, выглядевшая ещё более несчастной на фоне жизнерадостного соседа-мавра с лопающимися, ярко-красными губами. Рядом маска, покрытая золотой краской, высокомерно взирала на менее состоятельных подруг: клетчатых и в крапинку, увенчанных лавровыми венками и огромными ветвистыми рогами, опутанных колючей проволокой, утыканных флажками, булавками и ещё чем-то совсем непонятным. Маску в шляпке с вуалью поместили в прозрачный футляр, наверное, чтобы головной убор не упёрли. Даже в холле роскошного дома поселились две скульптуры, пугая прохожих: в сумерках глаза новых жильцов внезапно загорались ярко - фиолетовым светом.
     В электрике постоянно что-то коротило, и маски принимались яростно мигать. Их выволакивали на тротуар, бесцеремонно опрокидывали лицом вниз, долго чинили, вывалив на землю проволочные мозги. Но ни подмигивающие пришельцы , ни золотой фараон не могли конкурировать с самым главным аттракционом: лицом, помещённым в гигантский аквариум с водой. И красных рыбок туда же запустили. Самые стойкие рыбки продержались несколько часов. Под жарким израильским солнцем аквариум быстро превратился в кастрюлю с ухой. Юные, пока ещё русскоговорящие сабры (уроженцы Израиля) разглядывали красные трупики, забившиеся в гипсовые ноздри, стучали по стеклу, пытаясь оживить, приставали к своим мамам и бабушкам, упирая на «р» - «отчего ррыбки умерли». Через несколько дней варёных гупий и меченосцев выловили и отдали кошкам, воду выкачали, оставив на дне лишь песок и несколько ракушек. Но создателям проекта было трудно отказаться от рыбьей тематики – и вскоре аквариум снова заполнился водой с рыбами. На этот раз пластмассовыми. Вода вскоре зацвела, и у маски выросли зелёные усы, но всё равно это было лучше, чем плавающие вверх брюхом тушки.
     Вокруг смеющихся,кокетничающих, рыдающих масок постоянно толпился народ. Казалось, в городе проходит весёлый карнавал. И вертолёты постоянно летали. Как на праздничном военном параде. Люди задирали головы, гадая «это ещё туда – или уже оттуда», а потом возвращались к пиву, пляжным подстилкам; стучали по мячу широкими деревянными ракетками, называющимися на иврите как-то уж слишком гинекологически - «матками». И было странно, что до войны можно доехать всего за несколько часов.
     Даже летом выпадают неудачные дни. Впрочем, какой может быть день, когда утром три раза возвращаешься домой со стоянки, каждый раз забывая что-то новое. Правда, меры предосторожности я приняла: скорчила зеркалу рожу. Содрогнувшись. В 48 лет отражение в зеркале и без рожи-то не очень. Но – ничего не помогло.
     На работе проблемы шли косяком, и на море я выехала с опозданием.
     Путь в Бат-Ям делится на светофоры. У меня всё рассчитано по секундам. Первый светофор – скинуть туфли, второй – часы и украшения. На третьем, четвёртом и пятом, извиваясь, стягиваю джинсы, показывая жестом водителям грузовиков «чего уставился». С этих грузовиков такой обзор - хоть шторы в машине вешай. Самая сложная комбинация – переодеться в купальник. На него уходят все оставшиеся светофоры. Сначала – верх. Я цепляю на шею яркую тряпочку в ромбики (Готекс, а не что попало), стаскиваю лифчик и ... «Белая Мазда, немедленно остановитесь». Боже мой, я же не уступила дорогу на пешеходном переходе!!! Полицейский заглянул в открытое окно. Я попробовала затянуть «а что такого исделала», но, взглянув на его лицо, сразу поняло – что. «Где ты живёшь ? В Кфар-Гвироле ? У вас в Кфар-Гвироле нет пешеходных переходов ? Забираю твои права на месяц. Ты же его чуть не задавила...». На месяц! Только не это. А как же море? Господи, неужели троекратный возврат с полпути может привести к таким последствиям! Я выскочила из машины, заголосила: « не задавила бы, честное слово не задавила... я ещё никого никогда не давила... пожалуйста, любой штраф, что угодно... у меня завтра медицинская проверка в Тель-Авиве, я этого не перенесуууу». Полицейский посмотрел на мои трусы в горошек (в плавки я так и не успела переодеться), на болтающийся на шее верх от купальника, и охотно поверил в медицинскую проверку. Но всё равно стал куда-то звонить, приговаривая «забираю-забираю». Я бухнулась на колени. В Бат-Яме народ привык к развлечениям. То фестиваль уличных театров проводится, то лошадь, сбежав от хозяина, проскачет вдоль набережной, а то – неизвестно откуда взявшийся страус врежется в толпу зевак. Но, кажется, мой случай переплюнул и лошадь и страуса. Вокруг нас собралась толпа, забив тротуар и проезжую часть. Толпа решительно отказывалась рассасываться, не досмотрев всю сцену до конца. Мужчины оценивали мою фигуру (всё-таки многочасовое плавание – кратчайший путь к 90-60-90), женщины критиковали грудь. Машины гудели, не переставая, и, чтобы проехать, потихоньку давили пешеходов. Я, подобно отцу Фёдору, билась о ноги полицейского. «Иди к нему, он начальник, ему решать», полицейский указал на своего коллегу. Я поползла на коленях к начальнику. Тот быстро запрыгнул в полицейскую машину и уже оттуда замахал руками, отгоняя... «Нет, он, он начальник». В конце концов меня отпустили, даже не оштрафовав. Только попросили не опаздывать на медицинскую проверку. На море оставалось меньше часа. Всё ещё машинально повторяя «никогда никого не давила», я медленно ехала вдоль набережной, уступая дорогу даже голубям. Конечно, все стоянки были заняты... Я безжалостно загнала машину на какой-то строительный участок. Передние колёса тут же увязли в песке, заднее, наткнувшись на какую-то железяку, начало медленно оседать. Но мне уже было всё равно.
    
     В Бат-Яме несколько пляжей. Я всегда хожу на центральный, названный «Сэла», то-есть скала. Там залив совершенно замечательный и волнорез, чтобы волны утихомиривать. Бат-ямцы, которые помоложе, любят вспоминать как они этот волнорез строили, старики говорят, что волнорез был здесь всегда, природный то-есть.
     На самой большой скале израильский флаг развивается. Я, когда в зарубежных командировках по своей исторической родине скучаю, всегда эту скалу вспоминаю. Она у меня с Израилем ассоциируется. Вокруг Израиля со всех сторон тоже волны бушуют, и разбить хотят, а он – ничего, стоит, как «сэла». Скала эта всегда облеплена рыбаками. И чего они удочками ловят... Тут же рыб расплодилось - руками можно хватать. Плавая, я постоянно попадаю в рыбьи стаи. Они не уплывают, чувствуют, что своя. Я одну рыбу даже погладила. Но наглые - за ноги кусают... Им, наверное, мой крем от загара по вкусу пришёлся.
     Забыв шлёпанцы в машине, босиком сбежала по лестнице. Ну вот, осталось из пятки колючки от клешни лобстера вытащить (когда же у нас перестанут остатки еды где попало разбрасывать), и – вперёд. Парень, торгующий тенью от пляжных зонтиков, долго не замечал моего протянутого пятака за шезлонг. У меня море уходит, а я должна выслушивать, как он ругается с клиентом: «Ты мне не указывай, как зонт устанавливать. Ты вот врач? Я ж в твою профессию с советами не суюсь? Не суюсь, и ты мою не трожь». Море тоже было раздражённым, бурлило и ревело, молотило волнами по купающимся, стараясь вышвырнуть на берег. Спасатели пасли народ у самой кромки воды, свистками и криками пригоняли непокорных нарушителей границы. Меня не трогали. Я уже давно была для них частью ланшафта, не будешь же передвигать ланшафт. Но заплывшему за установленную черту мужчине они уже несколько раз пообещали штраф, а он всё не приближался к берегу, продолжал барахтаться на глубине, вскидывая руки. «Ну погоди, только выйди на берег. И шо ты делаешь нам знаки», - разорялись спасатели, - «сюда давай! Сроччно... Он нам делает знаки... Сюда...». Вскоре выяснилось, что мужчина тонет. «Ага», - обрадовались на вышке,- «мы же говорили! Граждане, обратите внимание! Этот человек не слушал своих спасателей – и сейчас тонет». Спасательную лодку ему всё-таки выслали. Даже две. Мужчина - грузный, совершенно обессилевший, долго пытался вскарабкаться: только уцепится за край лодки – и тут же шлёпается назад. В конце концов под него поднырнули, подтолкнули, затащили, уложили – и несколько раз прокатили по заливу, демонстрируя, чтобы неповадно. Утопленник лежал пластом на дне лодки и виновато икал. Я тоже поплыла к берегу: пора было смотреть закат.
     Неудачный день подолжался. На моём месте на скамейке сидела девица, одетая, в основном, в цветастую татуировку, с огромной серьгой в пупке. Я неприязненно посмотрела на серьгу (не серьга, а целая подвесная люстра) и тут заметила, что девица сидит на коленях у парня, и что парень коротко острижен. И на нём военная форма. Пальцы девушки с длинными-предлинными ногтями вцепились в гимнастёрку. На ногтях были нарисованы цветы. Казалось, что цветы растут прямо из зелёной рубашки. Цветы говорили: «не пущу», и пальцы говорили «не пущу», а девушка молчала.
     Я сморгнула увиденное и села между «ним» и «фотографом». Одно только солнце в этот день не подвело – так здорово раскрасило облака нежно-розовым, что я не удержалась. «Можно мне ваше сегодняшнее фото как-нибудь получить, сколько скажете - заплачу». Запорожец посмотрел на меня примерно так, как я на девицу с серьгой, и сказал: «ничого нэ дам. Сами себе фотогрофируйте». И отвернулся. Даже камеру подальше от меня отодвинул – будто я его снимки могу подсмотреть. Точно, с украинским акцентом сказал. Расстроившись, я обратилась ко второму соседу. Впервые за несколько лет обратилась. «Видали этого коллекционер закатов... Настоящий жлоб. Жалко ему одним закатиком поделиться». Ответа не последовало. Что за день сегодня неудачный, то меня арестовывают, то – отфутболивают, а вот теперь игнорируют... Но через пару минут я всё-таки услышала: «простите, это Вы мне ? ». Конечно тебе, не Пушкину же. Я знала, что его собаку зовут Пушкин. Он её всё время подзывал: «Пушкин – фу! Пушкин – успокойся». Конечно, Пушкин, как ещё могут звать собаку с такими роскошными ушами -бакенбардами. А что хозяина зовут Родион, первый раз услышала. Надо же – в Израиле такое имя носить. Нет, чтобы поменять на какого-нибудь Зеева или там Цви. Родиоон... Впрочем, с Пушкиным сочетается. Я только сейчас его рассмотрела. Крупная голова и нос большой, глаза умные – как у дельфина. Жалко, что почти не смотрит на меня – всё время вперёд. Оно и понятно, то я, а то – закат. Родион сказал, что у него есть друг-фотограф, можно его попросить, и он для меня сто таких закатов нащёлкает. Или тысячу. В общем, сколько захочу. А ещё Родион сказал, что он профессор психологии и философии, даже пишет учебник, и что море его «заряжает». При слове «философ» я заволновалась. В юности я больше всего три профессии уважала: врача, архитектора и философа. Поэтому мой первый муж – врач, второй, естественно, архитектор. Оставалось выйти за философа – и жизненный комплект будет полным. Нет, мой настоящий муж, архитектор, очень хороший. Ну – не плохой. Только мне нет места в его жизни. Он всё время что-то новое осваивает в своей архитектуре. Как человек, играющий в компьютерную игру, забыв обо всём на свете, стремится выйти на новый уровень, за которым есть ещё один, и ещё. Я всё жду, когда он доберётся до последнего, отодвинет экран и увидит, что в жизни кроме работы есть ещё и море, и закаты, и я. А пока, даже когда муж со мной рядом, мне одиноко и хочется сказать «хочу домой». Только я не знаю, где этот дом. Может, Родион знает... Он так здорово про жизнь говорил, про приоритеты, пропорцию, гармонию. Конечно, философ же. И психолог. Такому сразу хочется всё про себя рассказать - проблемы свои, сомнения, страхи. Я и рассказала. Родион слушал – и слышал. И одним словом всё расставлял на свои места. Я говорила, говорила, а потом вдруг поняла: дом – это когда придёшь с работы, а там вот он, Рад. Я его про себя Радом стала звать, Родион у меня как-то не выговаривался. Когда такой человек в жизни есть, можно и на море дважды в день не мотаться, одного раза хватит вполне.
     Хорошо, что мобильник и часы в машине остались. Можно забыть про всё, и просто радоваться, что у нас с Родионом так много общего оказалось. Даже на одних мультиках выросли. Наверное, со стороны дико было смотреть, как немолодой уже мужчина и женщина с полотенцем на голове поют песни из «Ну погоди» и «Мульти-пульти». Хотя прохожих уже почти не было, поздно ведь. После «ничего на свете лучше нету» я стала собираться домой, а Рад, нащупав мою руку, сказал, что мы обязательно будем жить вместе, он скоро заберёт меня к себе. Словно мои мысли про дом прочитал. Вот только свой очередной философский учебник закончит – и заберёт. Он ведь здесь недалеко живёт. Воон в этой новопостроенной высотке, на предпоследнем этаже. Дорого, конечно, но за учебники по философии хорошо платят. Я задохнулась. На предпоследнем этаже! С Радом и видом на море!! Неужели у моего плохого дня оказался такой замечательный конец! Мы посидели ещё немного - Рад меня по щеке гладил, а Пушкин ревновал и тоже свой нос подсовывал. Родион собаку обнял, и меня, но как-то неловко это сделал. И неуверенно приблизил своё лицо к моему. Я, замерев, думала: сейчас поцелует. Но он не поцеловал, не решился, наверное. А потом мы обнаружили, что собака вытянула из моей сумки бутерброд с сыром и уже его доедает. Родион очень рассердился и стал кричать: «Пушкин, я тебя убью!». Я сказала, что из него плохой Дантес получается, и Рад засмеялся. У него оказался очень приятный смех – тихий, тёплый. Мне сразу захотелось ещё что-то забавное сказать, но я ничего не могла придумать. И вообще, мне давно было пора уходить. Я встала, пошла медленно-медленно, чтобы по пути ещё шум волн послушать. Даже не попрощалась. Всё равно Рад как бы во мне остался. Завтра мы увидимся. И послезавтра. Но вдруг услышала: «Солнышко!». Неужели же заметил, что я пропала ? Действительно, муж. Наверное испугался, что я утонула. Подскочил, обнял. Даже поцеловал по-взрослому... Когда он в последний раз это делал ? Десять лет, прожитых вместе, придавили меня к его плечу – и я поняла, что комплект останется незавершённым, и третьего мужа-философа в моей жизни не будет. Отобнимавшись, муж-архитектор с тревогой спросил: «ну, что тебе сказал врач ?». Я немного оторопела, потом вспомнила, что действительно была у врача. Полтора месяца назад. И с тоской подумала о «доме», в который так, наверное, никогда и не попаду. «То-есть, в смысле, что решили на совещании ?». Тут моему супругу было проще прицелиться. Совещания у нас проводились несколько раз в неделю. Муж, посмотрев на моё лицо, заволновался: «Я сегодня про что-то забыл ? Твой день рождения, да...». Его мобильник принялся свистеть, и я поняла, что впереди ещё много уровней. «Всё ласточка, я поехал. Не жди, я сегодня поздно.» Было уже около одиннадцати вечера. Наверное он хотел сказать – рано ?
     Я посмотрела на скамейку, где всё ещё сидел Рад. Только бы он не видел... Нет, всё видел. Вон, смотрит в мою сторону. А теперь отвернулся. Как всё ужасно вышло! Я же сказала ему, что у меня никого нет. Но у меня же и правда никого нет... иначе разве я бы стояла сейчас и плакала. А потом к Родиону подошла женщина, и они ушли, обнявшись. Пушкин бежал впереди, часто оглядываясь, чтобы не потерять своих хозяев. А я направилась к своей машине со спущенным колесом...
    
     Вдоль набережной шли мужчина и женщина. Очень похожие друг на друга: у обоих крупные носы, пышные, волнистые волосы, только у него – чёрные с проседью, а у неё – ярко-рыжие, крашенные. Женщина тянула мужчину за собой, видно было, что ей хочется поскорее попасть домой. Мужчина, напротив, часто останавливался, и тогда спутнице тоже приходилось останавливаться и выслушивать его возбуждённую речь. «Представляешь, сама со мной заговорила! Я даже растерялся поначалу...
     Смешная ... Вроде, уже и не девочка, а так всему верит. Другая бы сразу раскусила, какой из меня философ-психолог, а она всё выпытывала, как ей и чего лучше всего делать. Пошла бы к шаману из Сибири, либо к «контактёру из космоса», или к ясновидящей какой-нибудь, что «на яйца выкатывает», судьбу предсказывая. Сколько их теперь развелось. А хорошо, что ты меня позже забрала. Я даже на несколько часов представил, как живём мы с этой девочкой ... женщиной вместе, и приходит она с работы... А я ей яичницу и слушаю, слушаю. Она здорово рассказывает, образно. Особенно про закат, когда солнце в кнопку превращается. Я закат так себе и представлял. Она думает – я мультики видел. Я их слушал. А кто там за кем гонялся – это мне вы с мамой комментировали, помнишь ? У них голоса похожи – у мамы и у этой, Ира, что ли... Точно, Ира. У неё пальцы от воды сморщенные. И ногти обкусанные. Я бы ей говорил: «Не грызи ногти», а она мне – Как ты видишь ? а я ей «Я всё вижу». Ты меня завтра на другую скамейку переведи, ладно ? Она же завтра обязательно придёт. И что тогда – признаваться что её «профессор», с трудом закончивший школу, живёт на социальное пособие, в хостеле, вместе со своей незамужней сестрой! Ну ладно, чего ты... Знаешь, иди домой. И Пушкина забери. Я ещё чуть-чуть прогуляюсь – всё равно сейчас не усну. Жалко, что я её не поцеловал. Боялся промахнуться. Не поверишь, ещё с утра чувствовал: сегодня день какой-то особенный, и обязательно что-нибудь хорошее случится. Ну и что, что поздно и темно? С каких это пор слепым мешала темнота ? Палка у тебя ? Не люблю с ней ходить, с тобой лучше. » Мужчина, дурачась, опёрся на спутницу, как на поводыря. Его сестра, улыбнувшись, взлохматила ему волосы, притянув, поцеловала в макушку и ушла. А мужчина ещё какое-то время стоял, слушал волны, улыбаясь, гладил воздух... Вздонул, тонененьким голосом произнеся что-то вроде «а-х-х-х» и пошёл, постукивая палочкой впереди себя.
    
     Бат-Ям вдруг стал серым и пустым. Я думала, это потому, что Родион исчез. Потом вдруг поняла, что все маски убрали. Хотя бы аквариум с лицом оставили...
     И вертолёты летать перестали. Потому что окончилась Вторая ливанская война. А возле смотровой площадки появились пластиковые зелёный крокодил и жёлтая бесформенная черепаха. Но они были скучными и никаких положительных эмоций не вызывали.