Млечный Путь
Конкурсы


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Конкурс 3

    Реклама

    Приятели

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



        

Роман  Ермаков

Море глубокое...

    Море... Золотисто-багряное море, какое бывает только на закате, Солнце тонет, и к нему стелется дорожка, сотканная из бликов. Немолодой уже человек с обритой головой, в рубахе с цифрами на спине "сто двадцать семь" и босой стоит у самой кромки воды. С моря веет легкий бриз, на вкус оно - соленое, а прибрежная галька приятно холодит стопы. Высокие волны, больше бывают лишь в океане или в шторм, набегая на берег, истончаются и касаются, щекочут пальцы ног. Сто двадцать седьмой не двигается, замер, желая впитать, вобрать в себя пурпурное небо, темнеющее море... Позади, чуть поодаль, вдоль берега бежит дорожка, скрытая кустарником, местами череда буйной зелени расступается и можно увидеть скамейки. Краска на них потемнела от времени, но не истерлась, человек здесь - редкий гость. Зона безопасности. Она - повсюду, везде, где можно ощутить на лице соленые брызги, сковывает море кольцом, словно запирает его в кандалы. Ни прожекторов, ни собак, ни патрульных катеров - зачем? Некуда бежать, плыть, лишь можно остановиться и - и может быть - насладиться свободой и почувствовать себя человеком... попытаться почувствовать.
     Мужчина улавливает едва слышный шорох листвы, то - вовсе не ветер, но не оборачивается, лишь видно, как напряглись мускулы на открытой шее. Пока не замечает краем глаза белую фигурку, тогда поворачивает голову, расслабляется, на его изможденном и морщинистом лице - изумление. Девочка лет семи, в белом сарафане до колен, стоит рядом, тоже у кромки воды, в той же позе, что и он, только лишь глаза сощурены, смеются, старается не улыбаться, но на щеках - ямочки. Не удержавшись, прямо смотрит на него и спрашивает:
     - Ты - беглый?
     Мужчина, ожидая от крохи чего угодно, только не подобного "взрослого" вопроса, мгновение растерянно глядит на нее, потом берет себя в руки:
     - Да. Ты должна бы меня бояться...
     Она нетерпеливо кивает и резко спрашивает:
     - Почему тогда не бежишь?
     Он смотрит на нее, словно хочет на ее лице прочесть, сможет ли девочка понять его:
     - Знаешь, я жену так не любил, как люблю море.
     - И я! - она берет его за ладошку.
     Мужчина едва заметно улыбается:
     - Откуда ты? Как ты сюда попала, тебя, наверное, будут искать.
     Девочка молчит. Сто двадцать седьмой, не получив ответа, тихо добавляет:
     - Тебе надо уходить. Меня скоро найдут, и ты можешь увидеть неприятное.
     Она, прикусив губу, лишь крепче держит его за руку.
     Солнце почти утонуло и небо подернуто тучами цвета пепла - не видно звезд. Со стороны дорожки доносится топот, невдалеке смолкает, в спину мужчине бьет прожектор, зычный голос, усиленный громкоговорителем, убивает все прочие звуки:
     - Сто двадцать седьмой, лечь на землю!
     Беглец умоляющим взглядом смотрит на девочку:
     - Прошу тебя - уходи!
     Она отрицательно мотает головой, а он искоса поглядывает на военных.
     Тот, что с громкоговорителем, по всей видимости - старший, отдает рупор солдату справа, сам передергивает затвор. Блеснула выпавшая пуля - значит, винтовка уже была заряжена – значит, демонстрирует. Старший орет уже своим голосом:
     - Сто двадцать седьмой, немедленно отпусти заложника!
     Впрочем, и сам беглец настойчив, продолжает:
     - Ты хочешь, чтобы меня наказали? Уходи я тебе говорю!
     - Когда я уйду, они будут бить тебя, а потом - убьют, - она прижимается к нему и обхватывает за талию.
     И нечего возразить. Шуршит листва - два солдата обходят их с девочкой с обеих сторон. Чтоб не убежал по берегу? Едва ли. Скорее - чтобы аккуратно пристрелить беглеца.
     - Почему ты меня защищаешь?
     Она, видно, давно ждет этого вопроса, потому-то сразу же убежденно, почти скороговоркой, лепечет:
     - Ты любишь море. Тот, кто его любит, не может быть плохим!
     - Тебе соврали. Уходи!
     Старший теряет терпение:
     - Сто двадцать седьмой, больше повторять не буду! Лечь на землю!
     Заключенный раздражен, бросает девочке:
     - Беги отсюда, я сказал!
     И отдергивает ее руки. И звучат два хлопка. Тело плашмя падает в воду, в стороны летят брызги. На спине, чуть пониже шеи, и в левом боку словно расцвели язвы. Такие, какие обычно получаются от куска свинца с взрывкапсулой. Девочка смотрит на труп, на лице написан ужас. Военные подходят, а она вместо того, чтобы бросится бежать, хмуриться, заявляет им:
     - Я расскажу папе!
     Один из солдат делает попытку рассмеяться, но тут же давиться под тяжелым взглядом старшего.
     - Дочка Полякова.
     На лице солдата напускная серьезность сменяется искренним испугом:
     - Простите, капитан.
     - Отведи ее домой.
     Солдат вытягивается, отдает честь:
     - Есть!
     Берет девочку за руку, та подчиняется, он уводит ее, но на полдороге она неожиданно останавливается, оборачивается и, глядя с яростью на старшего, повторяет:
     - Я расскажу!
     Солдат с девочкой скрываются на дорожке, старший, указывая оставшемуся солдату дулом своей винтовки на тело, приказывает:
     - Переверни!
     Тот, как и положено, с готовностью выполняет. Старший достает из нагрудного кармана КПК, включает. Смотрит на лицо убитого, потом в КПК, снова на лицо и удовлетворенно кивает:
     - Он.
    
     Храп-хрям... Малая шестеренка бежит по зубчатому краю своей большой сестры. Храп-хрям... Бежит, размалывая попавшийся песок и царапая ржавые зубья себе и ей.
    
     Судья, тучная женщина в мантии и с волевым подбородком, обводит взглядом присутствующих. Заседание суда - закрытое: в большой зале, увешанной красными портьерами, находятся лишь обвинитель, адвокат, секретарь, да, собственно, сама судья, отсутствует даже обвиняемый.
     - За недоказанностью совершения преступления, суд решил, - она берет в руку молоток, - признать гражданина Михайлова невиновным и освободить его из Черноморской зоны исполнения наказания, признать за ним право посещения и поселения в жилых зонах на территории Содружества Русскоязычных Регионов. Дело, номер тридцать два три нуля четыре дробь две тысячи тридцать два, объявляется закрытым!
     Молоток ставит точку, какой обычно заканчиваются суды на протяжении многих лет, как тут отворяется дверь в залу, и к судейскому столу поспешно идет посыльный, пробормотав что-то вроде "простите, ваша честь, это - вам", оставляет конверт перед судьей, и выходит из залы. Судья берет конверт, надрывает, вынимает бумагу с сообщением, "пробегается по ней глазами". Взглянула исподлобья на обвинителя, худощавого мужчину с армейской выправкой и "всепонимающим" взглядом, как, впрочем, и всей своей физиономией. Тот, в свою очередь, заинтересованно уставился на письмо, словно силясь разглядеть отпечатанные буквы на обратной стороне этого листа, которая, естественно, пуста.
     - Гражданин Михайлов бежал из-под стражи, взял заложника и при сопротивлении аресту был застрелен, - судья кладет бумагу и смотрит на обвинителя, - возможно, вы были не так уж и не правы.
     Победная ухмылка сползает с лица адвоката, он сутулится, как бы внезапно устал.
     Они выходят вместе, адвокат и прокурор. Последнему не терпится, весь он выражает восторг, даже походка бодра для его возраста. Не в силах совладать с собой, уже на лестнице, где им придется разойтись – адвоката ждет внизу такси, прокурор цедит сквозь зубы вслед своего недавнего оппонента:
     - Закон – он для всех один. И убийце приговор тоже – один.
     Адвокат вяло отмахивается, словно от надоевшей мухи, и продолжает спускаться. Лоб же бывшего военного покрывается испариной, старательно делая равнодушный вид, прокурор поднимается в свой кабинет. И лишь услышав, как хлопает внизу парадная дверь, он позволяет себе, да и то – вполголоса:
     - Допрыгаешься ты у меня, голубчик!
     Входит в свой кабинет, единственное окно которого смотрит на бетонную стену, отчего в нем всегда сумрачно, садится за стол, заваленный делами, кладет на него ноги, хмурит брови, что, очевидно, означает некое бурление мысли. Взгляд его вновь и вновь приковывают к себе бумаги, которые он и так знает наизусть. Свидетельства, собранные на двух полицаев и жену Михайлова. Сводка о бомбардировке, за которую, как причину смерти всех троих, так цеплялась судья. Распечатка разговора одного из патрульных с диспетчером, по поводу задержания Михайлова за провокационное выступление на площади. Последняя запись гласит, что «подозреваемого нет, подождем немного», после чего диспетчер не смог уже с ними связаться. Они не могли не знать о бомбардировке через полчаса, в любом случае не стали бы оставаться надолго. И диск со странной аудиозаписью – кто-то из полицаев после, наверное, уронил рацию, отчего та заработала. Ничего не разобрать, лишь чье-то мычание, шорохи, потом что-то массивное, по всей видимости – тело, падает на пол, ругань, какая-то возня и два выстрела из пистолета. Хотя патрули оснащались автоматами.
    
     Храп-хрям... Шестеренка снова и снова колесит по кругу. Храп-хрям... Откуда-то сверху сыпется песок и камешки, один из них падает прямо на большую, установленную горизонтально шестеренку, скачет по ней и застревает меж ее зубьев. Храп-хрр. Малая шестеренка упирается в камень и останавливается. Снизу несется "густой" вой, затем что-то громко щелкает и в помещение вламывается тишина. Стихают даже шорохи наверху - будто некто спешит скрыться с места преступления.
    
     В обитой железными листами комнатушке за пустым верстаком сидит смуглый парень с "орлиным" профилем и в униформе службы экологического надзора СРР. Он что-то сосредоточенно пишет карандашом на бумаге. Выражение его лица стремительно меняется, пока он пишет, здесь и благожелательность, и презрение, и понимающая улыбка. Иногда - гнев, и тогда он пишет быстрее, почерк становится угловатым, размашистым. Периодически мусолит кончик карандаша губами, а когда грифель заканчивается - спешно затачивает карандаш охотничьим ножом, до того вдетым в кобуру на поясе. Под потолком на проводе без абажура висит лампочка, ее свет едва разгоняет темноту в углах комнаты, лампочка заметно мерцает. А потом гаснет совсем. В коридоре, за открытой дверью, загораются красные лампы аварийного освещения.
     - Ну, что опять! - парень зло, со стуком, кладет карандаш на лист бумаги, встает, выходит в коридор.
     Из соседней комнаты "вываливается" другой парень, его униформа порядком мятая, на голове - копна светло-русых волос, на лице щедро рассыпаны веснушки. И он также раздражен:
     - Привет, Влад. Провалиться мне на этом месте, если это - не песчаники! Расплодились, паразиты! Ты - к генератору?
     - Да. Прогуляюсь заодно, воздухом подышу. А то сидим здесь под землей, как крысы в клетке.
     - Прогуляется он... - Светловолосый парень хмыкает, затем добавляет уже серьезно. - Переждать надо. Вернуться могут, а у нас газа - сам знаешь - на пару раз пшикнуть.
     - Мне свет нужен.
     - Угу, а еще - гроб. Цинковый. Если, конечно, песчаники не доедят. Ладно, я - с тобой. Подожди здесь, - он "ныряет" обратно в комнату, Влад заглядывает внутрь - мониторы следящих камер, расставленных снаружи бункера, еще работают. Светловолосый припал к пульту управления камерами, изображения на мониторах заскользили вбок.
     - Чисто. Хотя, кто знает... - он с сомнением смотрит на пустыню за бункером. Ни кустика, ни камня, лишь только круглая будка подземной электростанции. Через секунду лицо его разглаживается. - Ладно, все равно аккумуляторы скоро сдохнут. Пошли!
    
     Влад и его напарник стоят в бронежилетах перед массивной выпуклой дверью. Стальная броня "одета" на дверь-люк была лишь снаружи, изнутри же можно было видеть звездообразные с перемычками ребра жесткости. Натужно заныли сервоприводы, дверь медленно отворялась, впуская в бункер солнечный свет, отчего смотрителям приходилось щуриться - Солнце висело в зените. Они вышли наружу и осмотрелись. Серая, словно выжженная, долина была все так же пустынна и безмолвствовала. Ветер больно хлестнул по лицам, глаза заслезились, на языке Влад почувствовал кислый привкус.
     - Опять с пятна ветер дует, - Влад морщится, надевает противогаз и смотрит на друга.
     Тот уже стоит в противогазе, согласно кивает и поудобнее ухватывается за свой тяжелый огнемет. В пятидесяти шагах впереди возвышается обметенная песком будка. Горячий воздух дрожит, и оттого нельзя никак увериться, что среди этих куч нет песчаников – ящерицы всегда умело маскируются, даже учитывая тот факт, что длина взрослой особи доходит до метра. Практически безобидны, если - одна и есть чем убить издалека... По одной они не ходили.
     Смотрители двинулись вперед, дверь автоматически закрылась.
    
     Ни снаружи, ни внутри будки песчаники себя не обнаружили, и только ледяной, промозглый воздух самой электростанции щупал лица и забирался под воротник, Влад поежился. За короткий полдень будка успевала прогреваться только летом, когда поверхность пустыни днем разве что не горела. Тогда, впрочем, здесь было не лучше - тяжелая прелая воздушная масса наваливалась на грудь, отчего становилось тяжело дышать и гулко стучало в висках.
     В шахте, куда вела винтовая лестница, было темно.
     - Я здесь прикрою, - светловолосый мотнул головой на спуск.
     Влад стянул противогаз, сунул пистолет в кобуру, поднял оставленный здесь с прошлого раза массивный фонарь и спустился по скользким ступеням на первую площадку.
     Нервно задергался по "древней" аппаратуре кружок света, выхватил штырь привода с большой шестеренкой, мгновение задержался и метнулся дальше. Внизу, на второй площадке что-то зашуршало, как будто протащили по полу несколько канатов. Луч фонарика выхватил разбитую решетку вентиляционного отверстия - из трубы донеслось цоканье. По спине Влада пробежали мурашки, он лихорадочно зашарил фонариком по приборам снова, пока, наконец, не увидел злосчастный камешек. Быстро отжал ведомую шестеренку, вынул помеху, перещелкнул предохранители - шестеренка побежала дальше, под потолком замигали и зажглись лампы дневного света. Цоканье мелких коготков по трубе слышалось все явственней. Не проверяя датчики, Влад рванул вверх по лестнице.
     - Стас, там песчаники внизу, уходим, - роняет он напарнику, «выкатившись» наверх, а сам спешно натягивает противогаз.
     Они выскакивают наружу и, не оглядываясь, мчатся к двери. Трясущимися руками Влад набирает код. Нет ответа.
     И тут с крыши будки сыплются серые тонкие, змееподобные тела. Они смешиваются в клубки, тотчас распадаются, а потом вся эта масса живым ковром устремляется к людям.
     - Набери еще раз! - Стас щелкнул предохранителем, перед дулом огнемета взвился тонкий голубой огонек.
     Пальцы Влада вновь забегали по металлической клавиатуре, вынесенной на внешнюю сторону двери. Теперь она чуть дрогнула и стала открываться.
     Стая песчаников приблизилась, Стас жмет на курок, полыхнули, почернели первые серые тушки с насаженными, будто копья, головами. Живая масса дрогнула, дернулась назад, а затем поток словно раздвоился, обтекая на безопасной дистанции людей с двух сторон.
     Дверь открылась наполовину, Влад дернулся внутрь, но Стас толкает его плечом от входа:
     - Нельзя! Заползут следом!
     Первым на них побежал правый фланг, со стороны Стаса. Первые твари, скукоживаясь и чадя, загорелись, но на этот раз стая не остановилась, и все новые песчаники слепо лезут под струю огня. Влад вставляет новую обойму и принимается расстреливать ящериц с другой стороны. Дверь открылась до конца. И тогда ящерицы хлынули с левого фланга.
     - Заходим! - крик Влада тонет в пронзительном свисте подыхающих в огне тварей.
     - Давай! - Стас пускает короткую струю в сторону песчаников Влада.
     Сам Влад ныряет в зев бункера, бьет по кнопке закрытия двери, следом пятится Стас, очерчивая вокруг себя огненный полукруг. Что-то глухо барабанит по стальной обшивке двери. Стас уже зашел и поливает пламенем лезущих в бункер тварей, ожидая пока дверь закроется.
     Что-то пролетело в проем, загорелось и вмазалось в стену напротив двери. Влад присмотрелся - на полу лежал обугленный крохотный песчаник.
     - Почкуются, твари, - удовлетворенно шепчет Стас, когда еще три горящих снаряда влетают внутрь. Остается совсем небольшая щель, и тут газ заканчивается. Очередной песчаник впивается как дротик в плечо Стаса, тот тут же обмяк и сваливается кулем на пол. Щелкают замки запираемой двери.
    
     Сознание медленно, как будто неохотно, возвращалось к Стасу - казалось, он приходит в себя, как снова впадал в забытье, нередко бредил, подчас тело его тряслось, словно от лихорадки, поседели и частично выпали волосы. Наконец, настал день, когда он смог сесть и оглядеться вокруг - он лежал в собственной комнате, на мониторах периметра застыла ночная пустыня. На стуле рядом, сложив руки на груди, дремал Влад. Стас попытался встать - и неминуемо бы рухнул на пол, если вовремя не мотнулся назад, на кушетку. Правая нога служила плохо, правая же рука вообще свисала как плеть.
     - Что со мной?! - его встревоженный голос промчался эхом по комнате.
     Влад вздрагивает, открывает глаза и смотрит на него:
     - Ты как?
     - Рука и нога... не чувствую! - глаза Стаса широко раскрыты.
     - Не дергайся так, это временно. Вот катер через полчаса прибудет, тебя сразу в госпиталь. Буря, не смог раньше связаться.
     - У меня "седовласка"?
     - Она самая, проклятые песчаники! Помнишь, как один из них... - Влад, не завершив фразу, указывает взглядом на забинтованное плечо.
     - Смутно. Значит, починят, пройдет. - Стас успокаивается, выражение его лица принимает философский вид. Затем он снова заинтересованно глядит на Влада. - А ты все пишешь?
     - Да, почти закончил.
     - Ну и что там?
     - Ну, у любой биографии, даже в художественной обработке, финал один...
     - Ясно... - Стас уперся здоровой ногой в койку, отодвинулся назад и оперся спиной на стену. - Ты сам-то море помнишь?
     - Мне тогда совсем мало было, когда смертники взорвали платформу. Почти не помню, честно говоря.
     - Но про него пишешь...
     - Ну, не только. Про Михайлова, в основном. Он ведь был одним из первых, кто предсказывал, что мы здесь, на дне Черного моря, в итоге будем торчать.
     - Хорош аналитик - ухлопал жену и несколько офицеров! - Стас скривился - в больном плече заломило.
     - Тут бабка надвое сказала - некоторые хронологи утверждают, что это полицаи убили его жену, а он – их, кажется.
     - Понятненько... Только что ж он бежал-то, его же оправдали, вроде?
     - Никто не знает. Море, наверное, любил. Я бы тоже, может быть, жизнь отдал, чтобы еще раз море увидеть. Чувствовать, там, дыхание прибоя, видеть набегающие волны, здорово это...
     Стас усмехнулся.
     Влад заметил это и нахмурился:
     - Ты море-то, поди-ка, только на картинке и видел. - И замолк.
     Стас попытался добродушно улыбнуться:
     - Извини, плечо тянет.
     На мониторе возникла светящаяся точка. Она быстро росла, превращаясь в очертания катера на воздушной подушке.
    
     Почти все заключенные спали. В их бараке горело всего две лампы, одна - посередине коридора, который проходил между зарешеченными камерами, другая - над дверью, за которой на посту дремал охранник. Бодрствовали лишь двое, молча по очереди смоля губами одну на двоих папиросу. Тень полностью скрывала их фигуры, отчего и сами они казались несколько нереальными. Лишь изредка огонек перекочевывал от одного к другому, тут же скрываемый ладонью, и на краткий миг высвечивал их лица. Один, со сломанным носом и широкой нижней губой все о чем-то шептал, другой же, гораздо ниже ростом, но с интеллигентными, хоть и несколько грубоватыми, чертами лица все больше слушал.
     Коренастый отдал бычок и вдогонку прошептал:
     - Михайлов, слушок ходит, на море в ящик сыграл, бэповцы замели. Во как! И чего его на море поперло?
     Высокий затянулся, потом посмотрел с сожалением на потухший окурок - папироса прогорела до фильтра, спрятал ее в карман и принялся размышлять:
     - Вот, если так подумать, на море идти, так выходу там нету, так?
     - Ну!
     - Не нукай, сам запрягу! Слушай, значит, сюда. Так получается, и по лесу тоже дело - дрянь. Всухую заметут и там, и тут.
     - Так чего он поперся-то? По суше, может, какой агрегат попался бы...
     Губастый задумался на секунду:
     - Так, если подумать, то море просто хотел поглядеть. Он же из-за него, считай, и сел. Ему же высшая мера светила, что ему терять-то было? Я, вот, только так себя спрашиваю - о чем же он мозговал, когда его к стенке приперли... не водицей же, в конце концов, бредил...